Книга В тисках чужого выбора, страница 12 – Светослава Левкой

Она сидит там ещё долго — не теряя счёт времени, а сознательно его не считая, позволяя себе хоть пару часов просто быть, без роли, без объяснений, без необходимости держать лицо.

Ближе к полуночи достаёт телефон, чтобы вызвать такси, — и упирается взглядом в мёртвый, чёрный экран. Должно быть, разрядился где-то в течение вечера, пока лежал забытым на дне сумки. Просит бармена вызвать ей машину.

Домой едет трезвая, только предельно уставшая, с ледяными от вечернего холода руками. За окном такси проплывают ночные улицы — пустые тротуары, редкие светофоры, мигающие жёлтым в этот час, витрины закрытых магазинов, тускло освещённые изнутри. Водитель молчит, изредка поглядывая на неё в зеркало заднего вида, будто оценивая, всё ли в порядке с пассажиркой, — но не задаёт вопросов, за что она мысленно благодарна. Она прижимается виском к холодному стеклу, наблюдая, как город постепенно редеет, сменяется частными домами и высокими заборами их района, и впервые за весь вечер позволяет себе подумать о том, что скажет, когда войдёт внутрь, — и тут же понимает, что ничего заранее продумать не получится, потому что не знает, застанет ли Никиту вообще, вернулся ли он с делового ужина, или дом снова встретит её той же безлюдной тишиной, из которой она сбежала несколько часов назад.

Такси останавливается у ворот далеко за полночь. Она расплачивается, выходит — и почти сразу видит Никиту: он стоит у калитки без куртки, растрёпанный, будто уже не первый час меряет шагами двор.

— Где ты была?! — он бросается к ней, голос срывается на крик, в котором пополам страх и ярость. — Я обзвонил уже всех, кого мог! Почему ты не берёшь трубку?! С кем ты встречалась?! Посмотри на себя — во сколько ты вообще возвращаешься домой?!

Вера смотрит на него сухими, вымотанными глазами, в которых не осталось сил даже на раздражение — только глухая, беспросветная усталость.

— На каком основании ты допрашиваешь меня, Никита?

— На том основании, что ты моя жена! — он делает шаг ближе, весь на грани, будто ревность и тревога наконец нашли, во что вылиться.

Она смотрит на него ещё секунду — и то, что вырывается следом, звучит не криком, а ровной, ледяной констатацией, куда более разрушительной, чем любой скандал:

— Жена?.. Нет. Я никогда ею не была.

И в ту же секунду перед глазами вдруг темнеет — резко, будто кто-то одним движением приглушил свет. Земля отдаляется, звуки становятся глухими, как под водой, пол уходит куда-то вбок. Колени подкашиваются.

Никита успевает поймать её за секунду до того, как она оседает на землю.

— Вера! Вера, посмотри на меня!

Его голос доносится будто издалека, сквозь толщу воды. Веки тяжелеют, темнота обволакивает края зрения, сужая мир до одной единственной точки — а потом гаснет и она.

Вера просыпается с тяжёлой, будто налитой свинцом головой — не от алкоголя, а от того глубокого, выматывающего нервного истощения, когда тело неделями отказывалось слушаться и наконец взяло своё. Затылок саднит, в висках пульсирует тупая, застрявшая боль.

Первое, что она видит, — прикроватный столик: стакан воды, таблетка обезболивающего рядом, и записка, написанная его почерком: «Врач заезжал ночью — переутомление и обезвоживание, ничего серьёзного, но нужен покой. Марина Аркадьевна дома, если что-то понадобится, только позови. Меня, к сожалению, срочно вызвали — сорвалась поставка, разбираться нужно лично, иначе встанет вся работа. Вернусь, как только смогу. Пожалуйста, поешь что-нибудь и не вставай раньше вечера».