Книга Урок предательства, страница 99 – Ляля Прах

Я встала на ступени. Поправила платье. Проверила духи – жасмин и бергамот, ее запах, который я носила теперь как чужую кожу. И стала ждать.

Я увидела его издалека – темный силуэт на фоне белого мрамора, – и что-то внутри дрогнуло. Не сердце. Сердце я давно выключила, как выключают свет в комнате, из которой ушли. Что-то другое – может быть, память о том, как я стояла в Лувре у колонны и смотрела на него сквозь пространство, наэлектризованное ее присутствием. Тогда он меня не видел. Теперь – увидит.

Он приближался. Я приняла позу – не свою, ее: подбородок чуть приподнят, спина прямая, руки свободно опущены вдоль тела, и только кончики пальцев касаются складок платья. Я смотрела на горизонт – тот самый, которого не было, но который она всегда видела. Я не смотрела на него. Пусть он смотрит на меня. Пусть подойдет. Пусть начнет.

Он остановился в нескольких шагах. Я чувствовала его взгляд – не видела, но знала: он изучает. Так изучают картину, которую давно не видел, – проверяя, не появилось ли новых трещин, не выцвел ли красный, не изменился ли угол наклона головы. Я не двигалась. Пусть проверяет. Я готова. Я репетировала это месяц. Я репетировала это всю жизнь.

— Ляля, – сказал он.

И в этом слове было все. Не вопрос. Не сомнение. Имя. Ее имя. Которое он произносил так, как никогда не произнесет мое – потому что моего он не знал и, вероятно, никогда не спросит. Я обернулась. Медленно, как она, – сначала подбородок, потом плечо, потом весь корпус, плавно, без резких движений. И посмотрела ему в глаза. Не своими – голубыми – в его, цвета шторма.

Он смотрел. Секунду. Две. Три. А потом что-то изменилось. Не в нем – в пространстве между нами. Как будто воздух, который я старательно наполнила жасмином и бергамотом, вдруг отказался играть свою роль и стал просто воздухом: пустым, прозрачным, не имеющим отношения ни к ней, ни ко мне.

— Ты не она, – сказал он.

Не вопрос. Не удивление. Констатация. Та же самая интонация, с которой он в кафе перечислял мои появления: «Вы та, что была в Лувре. И та, что оставила записку». Он говорил со мной – теперь. Не с ней. Со мной, которую узнал и отверг в ту же секунду, как узнал.

Я открыла рот – и вдруг поняла, что не помню, как она говорит. Я выучила ее походку, ее запах, ее манеру поправлять жемчуг. Но голос – голос я забыла. Или не вспомнила. Или мой собственный голос, который я так долго подавляла, вдруг вырвался наружу, как вода из прорванной трубы, и закричал – ее словами, моей болью, нашей общей, спутанной, неузнаваемой жизнью:

— Я сделала все, что ты хотел! Я стала ею! Почему ты не смотришь на меня?!

Он смотрел. Прямо. В глаза. В мои – голубые, фальшивые, которые он, я знала, уже разложил на спектры и понял: линзы. И сказал – тихо, почти без интонации, как говорят о погоде, которая испортилась, хотя обещали солнце:

— Потому что ты – копия. А она – оригинал. Копии не имеют ценности.

Я стояла на ступенях, а вода лизала камень у моих ног. Чайки кричали над лагуной. Ветер развевал подол белого платья – ее платья, которое теперь было просто тканью, не имеющей отношения ни к ней, ни ко мне. Я не плакала. Я не кричала. Я просто стояла и смотрела, как он разворачивается и уходит – не обернувшись, не замедлив шага, не оставив ни слова, ни жеста, ни тени сожаления.