Книга Урок предательства, страница 100 – Ляля Прах

И тогда я поняла: я вычеркнула себя, но он не заметил. Потому что вычеркивать было нечего. Меня никогда не было.

Я пришел ровно в назначенный час, потому что точность – единственная форма вежливости, которая ничего не обещает. Солнце висело над Сан-Марко – еще не закат, но уже предвестие. Свет стал плотным, почти осязаемым. Вода не дышала. Площадь пустела. Хорошее место, чтобы ждать. И я ждал.

Я увидел ее на ступенях Сан-Джорджо Маджоре – белое платье, жемчуг, силуэт на фоне лагуны, – и внутри что-то дрогнуло. Не сердце – у меня нет привычки наделять этот орган функциями, которых он не выполняет. Дрогнуло ожидание. То самое, которое я носил в себе с того момента, как нажал «Отправить» и позволил словам исчезнуть. Она была здесь. Она ответила «я буду» – и сдержала слово. Она всегда держит слово.

Я сделал шаг. Еще один. Она стояла неподвижно, глядя на воду, и в этой неподвижности было что-то, что я не мог уловить сразу. Что-то… выученное. Как будто каждый жест был не рожден моментом, а отрепетирован, как роль, которую играют уже не первую неделю, но все еще боятся забыть текст. Я отогнал эту мысль. Я слишком долго ждал, чтобы теперь искать несоответствия.

— Ляля, – сказал я.

Она обернулась. Медленно, плавно, – сначала подбородок, потом плечо, и в этом движении снова мелькнуло что-то, что царапнуло мне глаз, как царапает фальшивая нота в середине хорошо знакомой симфонии. Я знал, как она оборачивается. Я коллекционировал ее движения столько лет, что мог бы узнать ее в полной темноте по одному только звуку шагов. Эта женщина обернулась правильно, но – на долю секунды позже, чем следовало. Или на долю секунды раньше. Или с той неуловимой поправкой, которую вносит только копия, сверяющаяся с оригиналом, а не оригинал, который просто живет.

Я посмотрел ей в глаза. Голубые. Слишком голубые. У Ляли они светлые, почти прозрачные, цвета неба, которое еще не решило, будет ли сегодня дождь. У этой женщины они были голубыми, как линзы, – потому что это и были линзы.

Я понял. Не сразу – понадобилась еще одна секунда, чтобы пазл сложился. Запах – жасмин и бергамот, – но к нему примешивалось что-то еще, чужое. Платье – белое, правильной длины, правильной фактуры, – но она поправляла складку на рукаве тем жестом, каким поправляют то, что мешает, а не то, что является частью тебя. И браслеты – на запястье звенели браслеты, но это были не те браслеты. Я бы узнал свои. Эти были похожи, очень похожи – и все же чужие.

— Ты не она, – сказал я.

И в ту же секунду ее лицо изменилось. Не лицо – маска. Та, что она носила, – безупречная, выверенная, созданная с той дотошностью, которая вызывает у меня не восхищение, но скорбь, – треснула. И сквозь нее проступило другое. Настоящее. Отчаянное. То, которое я видел однажды в кафе, когда она говорила: «Третий не всегда лишний» – и верила в это.

— Я сделала все, что ты хотел! – Ее голос сорвался, и в этом срыве было больше правды, чем во всех ее предыдущих речах. – Я стала ею! Почему ты не смотришь на меня?!

Я смотрел. Я видел ее насквозь – парик, линзы, чужое платье, чужие духи, чужую жизнь, которую она пыталась надеть на себя, как платье, забыв, что платье не делает женщину другой, оно делает ее только переодетой. Я видел все это – и не чувствовал ничего, кроме усталости. Не той, что приходит после долгого дня, а той, что приходит после долгой лжи.