Книга Урок предательства, страница 86 – Ляля Прах

Я не ревную. Ревность – для тех, кто боится потерять. Я не боюсь. Я – точка отсчета, он сам так сказал, и он прав: можно потерять что угодно, кроме точки, от которой ведешь координаты. Но я… любопытна. Мне интересно, что будет, если наша дуэль перестанет быть дуэлью. Если в зеркальном коридоре, который мы построили, появится третье зеркало, и отражения начнут множиться, путаться, создавать новые узоры. Это будет красиво. Или опасно. Или и то и другое – а именно это я и ценю больше всего.

Я встала. Подошла к вазе с пионами. Коснулась увядшего лепестка. Он упал на стол – бесшумно, как падают все важные вещи.

Завтра. Или послезавтра. Или через год. Мы встретимся втроем. И я наконец увижу ее не в отражении – вживую. И тогда я пойму, кто она: враг, союзник или, может быть, отражение, которое мы оба так долго искали, не зная, что оно уже существует.

Я убрала книгу в ящик стола. Легла. Закрыла глаза.

Париж дышал за окном. Пионы умирали. История продолжалась.

Я вернулся в отель в десятом часу, когда Париж уже перестал притворяться городом для всех и стал городом для себя – приглушил огни, отпустил последних туристов, позволил улицам дышать тем особенным, влажным дыханием, что бывает только у городов, стоящих на воде и на памяти. Я не включил свет – не из экономии и не из тяги к театральным эффектам, а потому что тьма, в отличие от освещения, не навязывает интерпретаций. Свет всегда что-то подчеркивает. Тьма позволяет быть.

Я сел к столу. Достал из кармана телефон и листок – ее «завтра» и чужую записку, ту, что была оставлена на этом самом столе сутки назад, а теперь лежала передо мной как вещественное доказательство того, что реальность сложнее моих прогнозов. Положил их рядом. Две интонации. Две женщины. Одна – та, что говорит со мной одним словом, но в этом слове я слышу целую симфонию. Другая – та, что не говорит вовсе, но само ее молчание уже стало текстом, который я теперь обязан прочесть, потому что непрочитанные тексты имеют свойство накапливаться и в какой-то момент обрушиваться лавиной.

Я достал ручку. Не для того, чтобы ответить ей – ей нельзя ответить, она не оставила адреса, – а для того, чтобы зафиксировать мысль, пока она еще не обросла словами и не стала от этого ложной. Я записал:

«Тень не является отсутствием света. Тень – это свет, прошедший сквозь препятствие и сохранивший его форму. Она – препятствие. Я – свет. Ляля – поверхность, на которую мы оба падаем. Кто из нас троих настоящий?»

Я перечитал. Зачеркнул «настоящий». Написал: «первичный». Это точнее. Настоящесть – категория моральная, а мораль меня не интересует. Первичность – категория физическая. Кто был раньше? Кто породил кого? Я породил ее своим присутствием в Лувре? Или она породила меня, задолго до того, оставив записку и книгу – книгу на ее столе, – я знаю о книге, я знаю все, что касается Ляли, даже то, чего она сама мне не рассказывает.

Я отложил ручку. Встал. Подошел к окну. Париж лежал передо мной, как карта, которую кто-то забыл свернуть: извилистые линии улиц, темные пятна скверов, светящиеся точки кафе, где, возможно, сейчас сидит она. Не Ляля – та, другая. Я не знал ее имени, но я уже начал понимать ее метод. Она не преследовала. Она не следила. Она совпадала с нами в пространстве – в Люксембургском саду, на мосту, в Лувре – и делала это с точностью, которая не могла быть случайной, но и не была насильственной. Она не вторгалась. Она проявлялась. Как фотография в растворе – сначала только контуры, потом детали, потом лицо.