Книга Урок предательства, страница 19 – Ляля Прах

Это чувство было мощнее, чем просто физическое влечение. Оно било прямо по моей главной боли – по чувству собственной незначительности. С тобой я был частью проблемы. С ней я был решением. Я был тем, кто дарит ей то, чего ей не хватает: внимание, восхищение, страсть. И ее благодарность, ее взгляд, полный обожания, были для меня необходимы как воздух. Я кормился ими. Без этого ощущения своей нужности и важности я бы, наверное, уже сбежал, испугавшись риска. Но оно удерживало меня, заставляя верить, что эта игра стоит свеч.

Я начал тратить на нее деньги, которые мы с тобой откладывали «на черный день». Сначала это были цветы, потом дорогой парфюм, о котором она случайно обмолвилась, что любит. Я видел, как ее глаза загораются, когда она получала эти подарки. Это был не просто восторг от вещи. Это был восторг от моего внимания, от моей готовности ради нее на все.

И я падал все глубже. Я ощущал себя ее покровителем. Тем, кто может дать ей то, чего не дает муж-трудоголик. Я заказывал столики в модных ресторанах, куда с тобой мы бы никогда не пошли. Я платил, не глядя на цены, и чувствовал, как ее восхищение мной растет. В эти моменты я был не водителем с засаленной купюрой в кармане, а великодушным мужчиной, чье обаяние и щедрость покоряют женщину. Я покупал не ее, я покупал это чувство – чувство собственной значимости. И это было самое дорогое приобретение, за которое я когда-либо расплачивался.

Дорогая ложь

Я начал врать с таким размахом, о котором даже не подозревал. Моя жизнь превратилась в сложную схему: «срочный выезд на подмену», «внеплановый ремонт машины», «встреча со старым школьным другом». Каждая ложь была оправданием для того, чтобы провести с ней еще час. Я стал виртуозом вранья, но самое страшное – я почти начал верить в это сам. Мне казалось, что моя «настоящая» жизнь – это те несколько часов в неделю с ней, а все остальное – лишь досадная формальность.

Возвращение домой после таких «выездов» было похоже на прыжок в ледяную воду.

Я переступал порог, и на смену ее легкому, игривому тону приходили твои усталые, обрывистые фразы: «опять смена?», «деньги-то принес?». Я бормотал что-то о премиях и сверхурочных, а сам чувствовал, как по мне ползет липкий, холодный стыд. Но не за ложь. А за контраст. За то, что твои вопросы были о выживании, о хлебе насущном, а я только что тратил последнее на вино и устрицы, чтобы произвести впечатление. Ты напоминала мне о долге, а она – о свободе. И я ненавидел это напоминание. Я шел спать, притворяясь, что валюсь с ног от усталости, а на самом деле просто хотел остаться наедине со своими воспоминаниями, чтобы снова и снова переживать каждый миг, подаренный ею.

Ты говорила мне о ком-то из детей, о том, что у него температура, что нужно купить лекарство. Твои слова долетали до меня как сквозь толстое стекло. Я кивал, говорил «хорошо», но внутри не было никакого отклика. Пустота. Я смотрел на тебя и видел не женщину, не человека, а набор проблем, которые нужно решать. Твоя усталость, твоя боль – они больше не находили во мне отзвука. Я был эмоционально истощен. Все, что было во мне живого, я оставлял там, с ней.

Иногда я ловил твой взгляд. В нем уже не было ни упрека, ни ожидания. Только та же усталая пустота, что и у меня. И в этот момент я чувствовал не вину, а странное, жуткое единство. Мы были похожи на двух заключенных, которые отсидели вместе так долго, что забыли, за что их посадили, и просто молча ждали конца срока. Но твой «срок» был здесь, в этих стенах. А мой – уже где-то в другом месте. И это знание делало меня жестоким. Я мог пройти мимо, когда ты плакала, и не остановиться. Потому что эти слезы были частью тюрьмы, из которой я мысленно уже сбежал.