Книга Кровь зимы, страница 99 – Екатерина Насута

Вот, значит, каково это…

И Кая тоже была узлом, к которой сходились многие нити. Или наоборот, расходились? И любопытство разрушило ту безмятежность, в которой Кая пребывала. Не удержавшись, она потянулась к ближайшей…

Драгомир?

Старший Волков лежит в кровати, раскинув руки, глаза его широко раскрыты, а на груди, белой, такой уродливой, исчерченной шрамами груди, свернулась золотая змея. Зубы её воткнуты в шею, но Драгомир жив. Грудь вздымается. А глаза двигаются.

На губах его улыбка.

И эта улыбка безумна.

— Спи, мой хороший, — Анастасия сидит рядом, разбирая прядки. — Спи, мой славный муж… баю-баюшки-баю…

Нить выскользнула.

А пальцы потянулись к следующей.

— Дрянь! — кубок летит в стену и отскакивает, падает, выплескивая вино. — Старая стерва! И эта… нашла себе игрушку…

Драгомир-младший поворачивается.

— Что уставилась? Убирай давай, пока я…

Эту нить Кая сама выпустила.

И… осознала себя.

— Я не ухожу, — она выдохнула и поняла, что способна говорить. Снова способна. Язык гончей гладил пальцы, и тепло это отличалось от тепла силы. — Я… передумала. Не хочу. Не буду его частью. Я человек и поживу пока. Значит, вот ты какое…

Сердце.

Сердце под землей теперь стучало глухо и ровно. А вот пустота сворачивалась и нити таяли. Сперва самые дальние, до которых Кая не могла дотянуться при всем желании. Потом те, что ближе, тонкие, хрупкие. Кая поняла, что скоро очередь дойдет и до других, тех, которые рядом, и спешно ухватила самую толстую.

Глава 24

Нить обожгла пальцы, дернулась, натягиваясь до предела, норовя выскользнуть:

— Значит, вы давно знакомы? — голос Белогора Кая узнала сразу.

— Да, господин дознаватель.

И этот голос тоже. Корноух! Значит, жив.

— И ты понятия не имел, кто она?

— Нет, господин дознаватель.

Нить налилась теплом, потяжелела, но Кая вцепилась в неё обеими руками. Она должна увидеть, что там происходит.

И она увидела.

Корноух стоял.

Ровно. Прямо. Руки прижал к бокам, глядит в сторону, поверх головы волхва. И эта поза даётся ему нелегко. Никогда он не умел проявлять смирение. Но терпит.

И потому кажется чужим.

Или это из-за одежды?

Одежда другая. Полотняная прямая рубашка и темные штаны. Пояса нет. Обуви тоже нет. Босые ступни выделяются на камне белым пятном. А пальцы на ногах шевелятся, выдавая желание сбежать.

— А что у вас о ней говорили?

— У нас не принято обсуждать соседей.

— Сколько тебе было, когда ты встретил её?

— Одиннадцать.

— Это…

— Это много. Там, у Стены, рано взрослеют.

Белогор сидел за столом. И без доспеха он казался совсем обыкновенным. Разве что черная латная рукавица бросается в глаза. Тяжелая. Большая. Такие не носят дома.

— Тебе уже приходилось бывать там?

— Нет. Тогда — нет. Близко подходил. В старых домах тоже случалось отсиживаться, но за Стену — нет. Потом вышел.

— Присаживайся, — Белогор указал на место напротив. — Ты знаешь, что в тебе есть дар?

— Нет, господин…

— Можешь и без этого. Слова ничего не значат, когда тот, кто их произносит, не вкладывает смысл.

— Слишком сложно, — Корноух бросил быстрый взгляд исподлобья. А глаза у него снова черные, яркие. И с отливом. Значит, у Каи получилось?

Вытянула погань?

— В твоем логове нашли книги.

— Это не запрещено, — Корноух опустился на край стула.

А комната небольшая. И пустая какая-то. Стол этот вот. Пара стульев. Обычных, а не как у неё. Лавка вдоль стены, на лавке груда чего-то… и зверь дремлет поперек порога. Тот ли, что сопровождал Белогора? Окно тоже есть. За ним темнота. И кругляш светящегося камня на столе кажется ещё более ярким. Там, в тенях, скрывается шкаф или что-то вроде, но что в нём — не разглядеть.