Книга Развод с генералом. Месяц под его командованием, страница 107 – Виолетта Весна

— Да.

— Не сейчас на эмоциях. Официально.

— Официально тоже.

Нина тихо добавила:

— Там дальше есть еще.

Вербицкий включил продолжение.

Первый голос:

— Ордынцева пусть пока работает. Ее программа пригодится, если семьи начнут говорить. Через нее удобнее собирать мягкие данные. Жалобы, страхи, срывы. Потом это можно использовать.

Второй:

— Она жена Тарновского.

Первый:

— Вот именно. Лучше прикрытия не будет.

Я услышала собственную фамилию и сначала не поняла.

Не потому что не расслышала.

Потому что мозг отказался сразу принять смысл.

Меня называли там.

Не сегодня.

Не после развода.

Тогда.

Еще во время старого дела Ждана.

Я медленно села.

Рената выругалась снова. Уже не тихо.

Мирослав сделал шаг ко мне, но остановился.

Я сама подняла на него глаза.

— Они выбрали меня еще тогда.

Он не ответил.

И не нужно было.

Все уже сказал голос из старого файла.

Меня не просто подставили в день развода.

Меня вели к этой роли долго.

Через программу, через семьи, через молчание Мирослава, через Весту, через боль, которую кто-то счел удобным прикрытием.

Вербицкий остановил запись.

В лаборатории стало тихо.

Я смотрела на экран, где строка аудиофайла закончилась на таймере 03:47.

Три минуты сорок семь секунд.

Иногда этого достаточно, чтобы прошлое перестало быть личной драмой и стало доказательством преступления.

После аудиофайла в лаборатории Вербицкого никто не заговорил сразу.

Даже Рената.

Я сидела у стола, смотрела на неподвижную строку записи и не могла отвести взгляд от таймера.

03:47.

Три минуты сорок семь секунд, в которых мой брак, моя программа и мое имя перестали быть личной историей. Они стали частью схемы, построенной людьми, которые не просто скрывали преступление. Они заранее выбирали, кого потом можно будет выставить виновным.

Меня.

Жену генерала.

Психолога, через программу которой проходили семьи.

Женщину, которая уже тогда была удобной.

Не потому, что что-то сделала.

Потому что была рядом с Мирославом и не знала, где именно заканчивается его служба и начинается чужая ложь.

— Еще раз, — сказал Мирослав.

Голос у него был низкий, спокойный.

Я повернула голову.

— Зачем?

Он смотрел не на меня. На экран.

— Хочу услышать без первого удара.

Вербицкий нажал воспроизведение.

Аудио снова пошло с шумом. Голоса, помехи, короткие фразы.

«Ордынцева пусть пока работает. Ее программа пригодится...»

Я вздрогнула, хотя уже слышала.

Мирослав тоже услышал иначе. Теперь не просто как факт. Как приговор тому, что он не заметил.

Когда запись закончилась, он сказал:

— Копии.

Вербицкий усмехнулся.

— Уже делаю. Одну — Сомовой. Одну — в зашифрованный архив. Одну — на внешний носитель, который я не отдам никому с ведомственной стрижкой.

Беседин, стоявший у двери, спокойно ответил:

— У меня гражданская.

— Не обольщайтесь. По глазам видно.

Рената наконец пришла в движение.

— Платон, мне нужен технический протокол создания образа диска, хеш-суммы, время получения, список присутствующих и отдельная пометка, что носитель находился у Ордынцевой после обнаружения на пристани, но не вскрывался ею.

— Еще что-нибудь? Может, стихотворение?

— Можно без рифмы, но с подписью.

— Юристы не люди.

— Зато иногда остаются единственными, кто умеет портить преступникам сон.

Я слушала их обмен и пыталась удержаться за обычность этих голосов. За сухость Ренаты. За раздражение Вербицкого. За то, что Мирослав стоит рядом, живой, с перевязанной рукой, и не дает лицу измениться, хотя запись только что ударила и по нему тоже.