Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 82 – Виолетта Весна

Но после недели в фонде, после встречи с партнерами, после того, как Александр стоял в холле с бейджем «частное лицо», мне вдруг стало ясно: я больше не хочу жить только в обороне.

Дверь может быть закрыта.

Но голос должен уметь звучать и при открытой двери.

Я написала:

«В двенадцать не могу. В четырнадцать. Разговор в квартире, без давления и без обсуждения юридических вопросов. Если начнутся угрозы или приказы, я прекращу разговор.»

Отправила.

Сердце билось быстро, но не панически.

Ответ пришел через десять минут.

«Хорошо. В четырнадцать.»

Я смотрела на это «хорошо» и не верила ему полностью.

Но все-таки встала и начала убирать кухню.

Не для него.

Для себя.

Эта разница была тонкой, но важной. Раньше перед приходом Александра я приводила дом в порядок так, будто любой беспорядок был моим личным провалом. Сейчас я просто вымыла чашку, убрала чеки, протерла стол, поставила на подоконник базилик, который, к моему удивлению, все еще держался.

Квартира стала почти жилой.

Не красивой. Нет. Старые обои не стали моложе, кран все еще гудел, обогреватель щелкал слишком громко, а новый смеситель дядя Валера обещал поставить только на следующей неделе. Но на полке уже стояли мои книги. На тумбе — Олесин детский рисунок. В шкафу — одежда, которую я сама выбрала взять. На кухне — две новые кружки, купленные на распродаже. Одна синяя. Одна белая.

Я поставила на стол белую.

Потом убрала.

Не надо чая.

Не надо превращать разговор в домашнюю сцену, где я снова обслуживаю его присутствие.

В половине второго позвонила Олеся.

— Мам, папа к тебе поедет?

Я остановилась посреди комнаты.

— Да. Откуда знаешь?

— Он сказал. Как будто между делом. Но так, чтобы я точно услышала.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Даже спокойный разговор должен был иметь свидетеля заранее.

— Ты против?

— Я не знаю. А ты?

— Я согласилась.

— Зачем?

Я посмотрела на дверь.

— Потому что когда-нибудь нам все равно придется научиться говорить без двери между нами.

Олеся помолчала.

— Мам, только… не сдавайся, ладно?

Я села на край дивана.

Эти слова ударили почти нежностью.

— Ты думаешь, я могу?

— Не знаю, — сказала она честно. — Ты с ним раньше всегда становилась другой. Тише.

Я улыбнулась, но глаза защипало.

Дочь видела.

Все больше видела.

— Я постараюсь остаться собой.

— Если что, позвони мне.

— Не хочу втягивать тебя.

— Мам, я уже внутри. Вы оба можете сколько угодно делать вид, что бережете меня, но я внутри. Просто не делайте из меня почтовый ящик.

Я тихо рассмеялась.

— Хорошо. Не буду.

— И папе скажи.

— Скажу.

— Он не услышит.

— Возможно.

— Но ты все равно скажи.

После разговора я долго держала телефон в руке.

Олеся уже не стояла целиком на моей стороне. И не должна была. Но она начала видеть не только отцовскую версию. Начала задавать свои вопросы. Начала понимать, что любовь к обоим родителям не обязана превращать ее в переносчика чужих сообщений.

Это было много.

В два ровно раздался звонок.

Не стук.

Звонок.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок.

Александр стоял на площадке.

И сначала я не поняла, что изменилось.

Потом поняла.

Он был без формы не только внешне.

На нем были темные джинсы, свитер под пальто, обычные ботинки. Не официальный костюм, не пальто для переговоров, не лицо генерала на выходе из машины. Волосы чуть растрепал ветер. В руках — небольшой бумажный пакет.