Книга Царь Скорбь, страница 91 – Джо Хилл

Долговязый, тощий человек на телеэкране ухмылялся, скалился в камеру, таращился на зрителей черными, бездонными дырами глазниц. Артур, опустившись на диван, прижался плечом к плечу Гвен. Внезапное ощущение, будто на него вправду смотрят, пришлось ему не по нраву. Ничуточки не по нраву.

Тут в записи с камеры наблюдения проявился изъян: изображение исказилось, перекосилось на сторону, а после время будто бы прыгнуло на две-три секунды вперед. Едва картинка снова обрела четкость, любитель прогулок по свалкам металлолома исчез. Исчез, будто не просто вышел из кадра, а растворился в воздухе. Выяснить, кто он, полиции так и не удалось.

Сняв телефонную трубку, Артур услышал щелчок, шипение, а затем в наушнике зазвучала магнитофонная запись. Бесчувственный, чем-то похожий на голос робота женский голос сообщил, что ему звонит Эрин Оукс из федеральной исправительно-трудовой колонии «Блэк Крикет», что их разговор записывается и прослушивается, а если он не желает разговаривать с названной заключенной, ему следует немедля повесить трубку. Вешать трубку Артур, конечно, не стал.

— Вот, – сказала мать.

В голосе ее слышалась такая радость – радость и облегчение, что все остальное Артур понял без слов. Когда он вновь сделал вдох, ему показалось, будто его легкие как следует наполнились воздухом впервые за четыре года.

— Вот, – ответил он, и это коротенькое словцо исполнило целую кучу работы, поскольку означало «люблю тебя», и «о, слава Богу», и еще «когда за тобой приехать?».

Как выяснилось, в субботу. В ближайшую же субботу доктор Эрин Оукс вышла из исправительно-трудовой колонии об руку с Артуром.

Артуру это показалось полным абсурдом, однако остаток срока матери предписали отбывать в Центре социальной адаптации (а если не играть словами, в «Доме на полпути», то есть в общежитии для лиц, освободившихся по УДО) – как будто преподавательница прикладной этики из Дартмута, рукоположенная священнослужительница епископальной церкви непременно посвятит первые же деньки на свободе поискам метамфетамина, пьянству, а до кучи подхватит острую гонорею.

— Прекрати, – урезонила Артура мать. – Как раз там мне самое место. Как раз туда мне и нужно.

— Да ну? – искоса взглянув на нее, усомнился Артур, толкавший вперед магазинную тележку. Разговаривали они в ближайшем «Уолмарте»^[72], заехав туда за постельным бельем, зубной щеткой, шампунем и прочими необходимыми матери мелочами. – Неужели тебе не хочется вернуться в дартмутский колледж и зажить прежней жизнью? А если не хочешь больше преподавать, переехала бы в Подомаквасси. Сняли бы там квартирку на двоих, и…

Заговорив об этом, он не на шутку смутился: уж очень близко его предложение подошло к жалобам на чувство одиночества, страх, неприкаянность, не отпускавшие его со дня ее ареста. Угрожающе близко к признанию: «Хочу, чтоб ты была рядом, на глазах, хочу знать, что с тобой все в порядке».

— По-моему, – ответила мать, – я знаю, где есть для меня работа, и это вовсе не Дартмут.

Ну да, разумеется, выйдя на волю, с «Блэк Крикет» она не рассталась: там ведь по-прежнему отбывали срок те, кто ей не безразличен, причем некоторым освобождение не светило вообще. Поэтому мать уже подала заявление о переводе в местное управление капелланской службы, чтобы вернуться в «Блэк Крикет» не заключенной – духовной наставницей, заняться защитой прав заключенных, работать в сфере социальных проблем.