Онлайн книга «Старик»
|
Я живо вообразил картину: кладбище, слякоть, мокрый снег. Мои дети успокаивают свою ополоумевшую от горя престарелую мать. Внуки не приехали. (Что им дед, с которым они виделись в лучшем случае раз в полтора года?) Холодный, иссиня-бледный труп иссохшего старика в гробу. Маргариту Семеновну медленно подводят. Она бережно кладет подле усопшего очки, собственноручно связанные шерстяные носки, трость с набалдашником. Все, что может понадобиться мужу во время долгой переправы через реку Стикс в компании неразговорчивой бесформенной сущности. Меня накрывают крышкой. Под холодным дождем со снегом фальшивит похоронный оркестр из краснолицых мужиков с мутно-желтыми глазами. Флегматично стучит молоток. Гвозди впиваются в пассивно сопротивляющееся дерево. Могильщики, кряхтя от напряжения, на веревках опускают тяжелый ящик в свежевырытую прямоугольную яму – мое последнее пристанище. За этим наблюдает немногочисленная похоронная процессия – родные да жиденькая делегация учителей, – а вместе с ними сотни застывших лиц на памятниках – те, о ком помнят, и те, кого давно позабыли… Стравливая веревки, мужики опускают меня на дно. Один, страдающий от особенно изнурительного похмелья, дает слабину. Гроб от удара боком о дно могилы раскрывается. Окоченелый труп плюхается в жидкую грязь. Присутствующие дружно охают. Маргарита Семеновна падает в обморок. Сын усопшего орет на идиотов, костерит их на чем свет стоит. А те чешут репы, не зная, что предпринять – как бы так изловчиться, чтобы извлечь мертвого деда из жижи на двухметровой глубине, снова уложить в деревянный ящик и похоронить наконец как подобает. А поодаль, поигрывая в руке увесистой тростью с «птичьим» набалдашником, посмеивается изрядно помолодевший Другой, которого теперь не вижу даже я… — Остановка «Площадь Ленина», следующая остановка – «Строительный техникум», – хрипло пробубнил динамик. Свернув с главного городского бульвара, я погрузился в обособленный мирок грязных улочек и проулков, на которых горбились под бременем лет одноэтажные домишки. Хлюпая ногами по размокшему настилу листьев, я обогнул сбоку нужный дом, подошел к двери. Незаперто. Наружу сочился плесневый душок. Я заглянул внутрь. Беспорядок, почерневшие обои. Никого. Прошел в другую комнату. Из бреши в кровле на пол падали жирные капли. Звук меланхолическим эхом отскакивал от стен. Вновь ни души. Хрустя подошвами туфель по мусору, я подошел к кухонному проему. На крюке для люстры под потолком висело одеревеневшее человеческое тело. Я обошел его, чтобы заглянуть в лицо и убедиться: это Гайво. Искаженная судорогами гримаса с коркой засохшей крови. Он шевельнулся! Тело качнулось в мою сторону. С тем звуком, с каким трутся друг о друга два резиновых предмета. Или почудилось? Я выругался и бросился прочь не оглядываясь с твердым намерением забыть обо всем, до чего докопался. Забыть убитую ученицу, уволиться к чертовой матери с работы. Жить затворником и не видеть никого, кроме жены… Впрочем, как только я вышел из дома, мне удалось собрать в кучу остатки здравого смысла. Твою мать, конечно – он мертв! Тебе почудилось, старый ты шизофреник! Его наверняка качнул сквозняк. Перевести дух и отогнать прочь панику… Я покинул дом, свернул за угол, на задний двор, и опустился на хлипкую лавку под окнами. На меня смотрели непролазные заросли на месте ухоженного некогда садика. Мокрые, окутанные неправдоподобным желеобразным туманом. Настолько спутанные, что кажутся уснувшим диким зверем. |