Книга Нестеров. Превращения, страница 166 – Руслан Григорьев

— Тебе виднее. Делай, как хочешь. – Тамара вздохнула и без всякой связи со служебными заботами Нестерова полушутливо обратилась к нему. – Сергей Владимирович, уважаемый! Я с этой работой могу так закопаться, что никакого кофе и в глаза не увижу. А это было бы обидно. Кто-то мне сказал, что, кроме кофе, отсюда и везти нечего. – Тома еще раз вздохнула и попросила: – Пожалуйста, возьми на мою долю, деньги я тебе дам.

— Да какие разговоры, Томочка! Конечно, возьму. И потом, какие деньги, дорогая? Гусары с дам денег не берут!

— Все шутишь, шутник?! Лучше не задерживайся. Мне как-то спокойнее, когда ты за стенкой.

— Не волнуйся. Как только, так сразу. – И, оставив игривый тон, спокойно спросил: – Кто первым в душ?

— Давай ты.

Сергей смыл с себя последствия адской работы в помещении без вентиляции и лег в кровать. Пожалел, что не взял с собой ни одной книги и в здешнюю библиотеку тоже не заглянул. Тогда он решил, что лучшего снотворного, чем Томина брошюра по ревизиям, которую он читал в самолете, не придумаешь. Конечно, скука страшная, но это даже хорошо. Начал с введения, с самого скучного, но сон, собака, почему-то, не шел. Он стал прислушиваться, что там делает Тамара. Вот она выключила душ, вышла и вытирается полотенцем. Невольно заработало воображение: представил себе, как она своим большим розовым махровым полотенцем легкими движениями снимает капельки воды с шеи, плеч, груди. Теперь она, наверное, кремами мажется. А-а, вот, послышался легкий щелчок – щетку для волос положила на стеклянную полочку. Открылась ванная комната, послышались легкие шаги в шлепанцах. Хлопнула дверь спальни, щелкнул замок, и тишина. Почему-то кресло к двери не приставила. Может, это приглашение? Может, конечно, и приглашение. Но как войдешь-то? Она дверь, между прочим, закрыла. Надо, значит, постучать, что-то спросить. А может, лучше попросить? Точно! Таблетку от головной боли. Анальгин или парацетамол. Стоп! Тома – далеко не дура, сразу поймет, какую такую таблетку он хочет. Скажет, иди-ка ты, Сереженька, в свою кроватку, бай-бай делать, там у тебя головушка и пройдет. – Он невольно вздохнул и с надеждой подумал: – А если Тома все-таки откроет?! Только руки протянешь, а она тебе по роже – ХРЯСЬ! Пошел вон, скотина! И как наутро в глаза ей смотреть? – Нестеров повернулся на другой бок. – А если не ХРЯСЬ, и все получится? – И тут он вспомнил главное. – А Любочка? Про жену свою ненаглядную, любимую, забыл? Вот в чьи глаза тебе смотреть придется. Да она же тебя, лопоухого, сразу расколет! В минуту, прямо в аэропорту, далеко ходить не будет. Как тогда дальше жить? А дети что скажут? – Он лег на спину и сложил руки под затылком. – А Тома? Про Тому тоже забыл? Этот придурок, муж ее, еще тот фрукт. Он точно пытать начнет. Скажи, моя любимая, не бойся, ничего тебе не сделаю. Ты только скажи: было? И если она ему поверит, и признается, то, все! Хана ей! Этот и убить может. Точно!

Успокоился он уже под утро, когда пришла спасительная мысль, что впереди еще четыре дня и целых три ночи – время покажет, как быть дальше.

Тамара лежала в ночнушке, укрывшись покрывалом. Ровно гудел кондиционер. Пыталась читать книжку про любовь о надуманных женских страданиях. Главный герой, вернее злодей, мужчина, по внешнему описанию и характеру так был похож на ее мужа, Григория Савельевича, что невольно начали всплывать в памяти последние часы перед отлетом в Африку. Вспомнила, как в аэропорту, когда прощались, он ей шепнул на ухо: «Переспишь с этим хлыщом – убью!» Ее это так резануло! Она что, девка гулящая, и почему с хлыщом? Чья б корова мычала, а чья б молчала. Сам Григорий Савельевич что? Может, аристократ в третьем поколении? Смешно, ей-богу! А Сережа, по его разумению, значит, хлыщ. Да сто раз нет! Юлия Сергеевна, секретарь Стадника, говорила, что он, несмотря на профессию, замечательные стихи пишет, сборник ей свой подарил. А ты, Григорий Савельевич, говоришь: «Хлыщ». Он прекрасный, настоящий мужчина. Она сегодня даже кресло ставить не стала, не такой он, чтобы силой благосклонности женщины добиваться. И тут же возникла мысль: «А какой он на самом деле? Неужели она настолько непривлекательна, что у него даже малейшего желания не возникло? Не может этого быть!» Он что, больной, что ли? Да нет. Нормальный здоровый мужик, она чувствует это, знает. Когда Сергей даже случайно прикасается к ней, ее как огнем обжигает. Если что, не дай бог, конечно, она не устоит. Только жалко его. Он перед своей женой долго скрываться не будет. Не способен на такое. Он – настоящий мужчина, преданный. Не то что ее Савелий – боров похотливый, ни одной юбки не пропустит. Небось, и к жене Сергея клинья подбивает. Гришенька, он такой, он это может. Только ничегошеньки у него не выйдет, не на тех напал! А вот если у нее с Сережей, пусть мгновенная, но вспыхнет любовь, она никогда, ни за что Гришке не признается! Пусть хоть ножом ее режет. Он однажды уже грозил ей турецким кинжалом. Схватил со стенки, и заорал, как ненормальный: «Зарежу!» Еще и матом выругался. Тоже дурак, нашел, к кому ревновать! К своему лучшему другу – лысому горбатому кривоногому Фиме. Да за все его проклятые миллионы она к этому противному еврею ни на шаг не подойдет. – Тома вздохнула, перекрестилась, поцеловала крестик и прошептала. – Господи! Прости меня, рабу твою грешную, прости мне мысли мои греховные! – Повернулась на левый бок. – Спать надо, спать, спать. Тоже мне, размечталась, девушка…