Онлайн книга «Петля Сергея Нестерова»
|
Нестеров встал, пошел к двери и в спину услышал: — Сергей! – он обернулся. – Для сведения. Первое указание нового руководства такое: комендантской службе ни при каких обстоятельствах, даже при попытках проникновения в здание, оружие не применять. Интересно: насколько быстро получат эту новость на той стороне? Может, наш «Саблин» уже в курсе… Из нового здания, где располагалось Управление и что стояло через дорогу с основным, Нестеров вышел к Детскому миру. Несмотря на революцию, здесь жизнь шла своим чередом – импровизированный вещевой рынок продолжал свою работу, может в меньших размерах, но функционировал по-прежнему. На площади Дзержинского толпился народ и слышался непрерывный гул. Нестеров, естественно, пошел туда. Сколько здесь человек, сосчитать невозможно, но людей было много, очень много. Оказавшись рядом с ними, Сергей сразу вспомнил Кирилла, как он делился своими впечатлениями от поездок к Белому дому: одухотворенные, светлые лица, горящие глаза и безграничное, неизвестно откуда свалившееся счастье. Угрозы от них он не чувствовал, ему не верилось, что они могут быть агрессивными, уничтожающими все на своем пути, способными причинить боль. Собой пожертвовать, положить себя на алтарь Отечества – это да, а убить другого человека? В это ему не верилось, не хотелось верить! Хотя он по-настоящему не знал, чего можно ждать от этих людей. Но рядом с ними он видел и других: напряженные, с жесткими лицами и недобрыми глазами, переходящие от одной группы людей к другой, чего-то ищущих. Почти все слушали ораторов, а их здесь хватало, и каждый рассказывал свою историю ненависти к ЧК. Интеллигентного вида мужчина в очках, худощавого сложения высоким фальцетом выкрикивал имена и фамилии своих родственников, замученных в тридцать седьмом и тридцать восьмом в подвалах Лубянки, где лет двадцать назад столовую сделали. В соседней группе сообщали о тотальной слежке и преследовании, которым подвергаются любые представители демократических взглядов, стоит им только в переписке или телефонном разговоре возмутиться политикой террора и подавления инакомыслия, что проводит КГБ на всех уровнях. То здесь, то там звучали фамилии Сахарова и Солженицына. Сергей уже подходил к памятнику Дзержинскому, как рядом сквозь общий гул толпы пронзительно, с надрывом, так что кровь в жилах стыла, закричали две пожилые женщины: «Палачи! Мучители! Будьте вы прокляты!». И сразу же подхватил хорошо поставленный мужской голос: «Сотрем в порошок змеюк проклятых! Пошли!». Толпа колыхнулась и остановилась, не пошла, и кто-то опять забубнил про политический террор, развязанный современными чекистами. Нестеров посмотрел в сторону памятника: какой-то парень по бронзовой лепнине – лавровый венок оплетающий меч – взобрался по цоколю и прилепил лист картона, на котором большими буквами было написано: «ХУНТЕ ХАНА!». На постаменте нарисовали пятиконечную звезду с серпом и молотом внутри и под ней фашистскую свастику и эсесовские молнии. А поверх этих несовместимых символов белой краской крупно написали: «ПАЛАЧ! ПОДЛЕЖИТ СНОСУ». Откуда-то появились трое молодых ребят, которые под одобрительные выкрики ловко, практически профессионально, взобрались на памятник. Один из них встал на плечо Феликса и накинул ему на шею сделанную из металлического троса петлю, которую подали с земли. Другой – завязал канат под рукой памятника… И здесь Нестеров почувствовал на себе злые, изучающие взгляды и понял, что, пока не поздно, надо уходить. Галстук он, конечно, перед выходом снял, но серый костюм, белая рубашка, а главное, выражение лица, абсолютно далекое от царящей на площади атмосферы эйфории, вседозволенности и безнаказанности – этого никуда не спрячешь. |