Книга Шпионская леска, страница 65 – Лен Дейтон

— Полагаю, он назовет Моцарта… — сказал я.

Увы, эти слова лишь подлили масла в огонь.

— Не надо говорить мне о Моцарте! Проклятая страна находится в кабале у этого идола! Все наши музыканты — просто рабы моцартовской музыки, этих давным-давно устаревших аккордов двухсотлетней давности! Трам-там-там, пам-пам-пам! Я ненавижу Моцарта!

— Неужели?! Я, грешным делом, думал, что Моцарта любят все…

— Это англичане от него без ума. Безжизненная музыка восемнадцатого века как нельзя лучше подходит к их холодному темпераменту.

— Что ж, возможно, вы правы, — проговорил я, отчаявшись в чем-либо угодить собеседнику.

— Мертвые композиторы! У нас обожают мертвых композиторов! Пока Моцарт был жив — его обожали слуги, заметьте, именно слуги. Это, конечно, рангом повыше, чем повара, но даже на камердинера не тянет.

— Я все-таки не верю, что можно ненавидеть Моцарта. Неужели вы серьезно?

— Трам-там-там, пам-пам-пам!

— Позвольте, — сказал я, — но ведь в музыке Моцарта столько глубины, столько блеска…

— Чушь! — перебил меня Сколик. — Этот глупый мальчишка уйму времени тратил на немецкие оперы — ничтожную кукольную музыку! Неужели он не понимал, что будущее — за оперой итальянской! Вы только послушайте «Травиату»! Какая страсть… человеческие чувства выражены так гениально, как крошке Моцарту и не снилось!

— Андраш! — послышался голос из другого конца зала. — Может, хватит на сегодня спорить?

Сердитый музыкант влил в себя последние капли шампанского и, откланявшись, отошел.

Я осмотрелся по сторонам. Мне показалось, что гости чего-то ждут. Но — чего?

Потягивая шампанское из своего бокала, я продолжал изучать обстановку. Судя по всему, в комнате недавно была сделана перестановка — более темные прямоугольники на обоях говорили о том, что еще недавно здесь висели картины большего размера. Мебели тут было совсем немного, но каждый предмет мог считаться настоящим произведением искусства. Мое внимание привлекли стоявшие в углу три изящнейших стула, выполненные в стиле венских провозвестников модерна; над ними висели две замечательные работы кисти Шиле. Наверное, Штайгер заметил, что я с восторгом рассматриваю его шедевры. Он подошел ко мне с бутылкой шампанского в руках, наполнил мой бокал и, улыбнувшись, произнес:

— Надеюсь, Андраш не очень утомил вас. — Кажется, он больше не обижался на меня за то, что я явился без предупреждения.

— Да что вы — я узнал много интересного.

— Вы приехали по дипломатическому паспорту? Или теперь лондонский Центр предпочитает посылать на задания людей менее значительных? — В его тоне сквозила неприкрытая ирония, и хотя Штайгер был моложе меня лет на десять, он мог позволить себе разговаривать в таком тоне: здесь, в Вене, он был бароном Штайгером, в Зальцбурге — герром Хоффманом, в других местах — еще Бог знает кем. Кто я по сравнению с ним? — Не обижайтесь на Андраша, — продолжил Штайгер. — Его сегодня постигло глубокое разочарование. Понимаете, человек на протяжении десяти лет добивался исполнения своего струнного квартета. И вот нынче вечером долгожданный концерт состоялся. Собрались все почитатели, но, увы, этого оказалось недостаточно — зал был практически пуст. Но самое страшное не это — мне кажется, сам Андраш наконец понял, что он — никудышный композитор.