Книга Джули Чан мертва, страница 95 – Лианн Чжан

— Чего ты хочешь, Хлоя? – спрашивает Белла Мари. – Что должно случиться с твоей тетей?

— Я…

Мир расплывается. Мне не хватает воздуха, хотя я почти не двигалась. Это похоже на кражу: я остро чувствую чье-то пристальное внимание, будто меня могут поймать в любую секунду, но вместе с тем сердце бьется в безумном ритме.

— Я хочу, чтобы она страдала так же, как я. Хочу, чтобы она меня боялась. Чтобы навсегда оставила меня в покое.

По щекам стекает теплая влага, и я понимаю, что плачу. Безудержно. Захлебываясь.

Белла Мари обнимает меня, рыдающую – некрасиво, горькими слезами, – ее дыхание приятным теплом ложится на кожу. Ее прекрасная нежность душит, и все же я не могу без нее.

— Значит, так и будет.

Нас охватывает странное ощущение: массовая истерия, лихорадочная энергия, толкающая наши тела вперед. Мы сходимся в действии, грубом, лишенном всякой грации, уродливом: мы топчем и крушим связку веток под ногами, ломаем и дробим каждый прутик, кричим, тяжело дышим, пока не остается лишь куча щепок и бумажного мусора.

Белла Мари подбирает остатки гнезда, пачкая ногти в земле, и протягивает его мне. Это мертвое тело. Передо мной бушует пламя, настоящий адский костер, жар пульсирует в теле, зовет вперед. Я кричу, освобождаясь, очищаясь, – и бросаю связку сломанных веток в пламя. Белладонны воют и ликуют, их танцующие тени четко проступают в свете колышущихся оранжевых языков огня. Мое тело живет, как и качающиеся деревья вокруг. Я всматриваюсь в прозрачные сумерки, и вдруг что-то вырывается из груди горячим всплеском. Я снова гляжу в огонь, на горящую связку веток, и вижу в пляшущем вихре оранжевого, желтого и красного лицо своей тети, вижу, как оно сгорает, чернеет, исчезает. И я чувствую – нет, верю, – что она больше меня не побеспокоит. Я знаю это. Просто знаю.

Я свободна.

Я резко просыпаюсь. Во рту сухо, голова слегка ноет. В горле ощущается сладкий, но будто копченый привкус.

Я пытаюсь снова уснуть, но перед глазами вспыхивают обрывки вчерашнего вечера яркими, пульсирующими огоньками памяти. Ужин, костер, шоколад… сожжение моей тети? Или, по крайней мере, какого-то чучела. Это нелепо, почти сюрреалистично. Наверное, я перебрала. Я выпила несколько бокалов вина, а меня всегда быстро развозит. Я все время была пьяна? Мне все это привиделось?

Я переворачиваюсь на бок и беру телефон, будто он может внести ясность. Но вчера вечером я оставила его на тумбочке, так что нет ни видео, ни фотографий, которые могли бы освежить память, ни сообщений, ни постов.

Как понять, что произошло на самом деле, если ничего не зафиксировано?

За завтраком никто не упоминает о случившемся. Все свежие, спокойные, потягивают сок, накалывают на вилки кусочки фруктов. Белла Мари постукивает золотой ложечкой по своему яйцу всмятку, стоящему в фарфоровой подставке, и по скорлупе бежит неровная трещина. Все это время она улыбается мне.

— Хочешь? Очень вкусно, если макать в него тост.

Она указывает на яркий вязкий желток.

Я отвожу взгляд, не отвечая. Меня вдруг мутит. Все ведут себя как обычно, и я почти готова убедить себя в том, что события вчерашнего вечера – это плод моей разыгравшейся фантазии, какой-то странный сон или галлюцинация.

Только Ай явно не по себе. Она стоит в стороне, без конца затягивается сигаретой, щелкает золотой зажигалкой – клац, клац, – и пламя то появляется, то исчезает. Когда наши взгляды встречаются, она приподнимает брови в явном недоумении. Мы молчим, будто боимся нарушить безмятежную атмосферу завтрака близких подруг.