Книга Джули Чан мертва, страница 42 – Лианн Чжан

Затем подают основное блюдо: оленину с кровью, с пастернаком и свеклой. Оркестр играет «Лакримозу» из «Реквиема» Моцарта. Когда вступают тромбоны, хор исполняет баритональные партии. Голоса разливаются под высоким потолком, наполняя вибрацией весь зал. От мощи хора и пронзительных, скорбных струн у меня ускоряется пульс.

Я удивленно бросаю взгляд на оркестр. «Лакримоза» – это мелодия скорби. Страха перед неминуемой смертью.

Музыка тревожит, но, похоже, никто больше этого не чувствует. Все в восторге, завороженные изысканным и в то же время зловещим зрелищем. На лицах застыли улыбки.

Белла Мари спокойно разрезает свой стейк. Ее пальцы двигаются элегантно и ритмично, а кровь молодого оленя стекает на белую тарелку. Она подносит кусочек к своему красивому рту. Жует. Глотает. Делает глоток вина и замечает, что я на нее смотрю. Встретившись со мной взглядом, она широко улыбается – губы алые, зубы в крови от сырого мяса. Ее улыбка не касается кристально-голубых глаз – таких холодных и пронзительных… мертвых.

— Что-то не так с олениной? – В ее голосе пустота.

Я отвожу взгляд. Сглатываю. К горлу подступает комок.

— Н-нет. Все отлично.

Я разрезаю мясо. Кровь брызжет на приборы. Я кладу кусочек на язык, и в этот момент передо мной замирает модель. Она одета не в коричневое, как мясо, не в белое, как пастернак, и не в фиолетовое, как свекла. Она в алом. Как кровь. Ее щеки усыпаны белыми пятнышками, как у олененка. Она тяжело дышит: грудь ходит ходуном после прохода по «подиуму». Я жую мясо – металлический привкус разливается по небу странной тяжестью. Я глотаю. Желудок урчит, волнами поднимается тошнота. Жесткое мясо царапает горло, спускаясь вниз тяжелым комком. Словно живое, оно пытается вырваться наружу.

И вот я одна, забилась после ужина в уголок в саду на балконе, кутаюсь в шерстяное пальто под обогревателем, который почти не спасает от холода. Сквозь морозный воздух пробивается гул разговоров и музыки. Я заглядываю в теплый зал через широкие стеклянные двери, наблюдая издалека за этим праздником роскоши. Хочется вернуться внутрь, но сама мысль снова оказаться в окружении толпы вызывает неприятные ощущения. От еды меня мутит, я чувствую себя не на своем месте – не могу увидеть в происходящем красоту, которая, похоже, очевидна остальным.

Я перевожу взгляд на улицы внизу. Машины выстраиваются цепочкой, как бусины в ожерелье, ожидая зеленого сигнала. Светофор загорается, и они едут вперед, чтобы через несколько метров снова остановиться на красном.

— Ты ведь Хлоя, да?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Рядом стоит Айла.

— Прости, я не хотела тебя напугать. – На ее плечи наброшен теплый зеленый кардиган. Она плотнее запахивает его на груди, почти полностью скрывая розовое платье.

— Нет-нет. Я просто немного… ушла в себя.

— Глубоко задумалась?

— Вроде того.

— Я Айла, – она протягивает руку. Хватка у нее крепкая.

— Знаю. Приятно познакомиться.

Она опирается на перила и вздыхает.

— Тебе понравился ужин?

Мне хочется отмахнуться и сказать: «Да, конечно!» Но она так на меня смотрит – слегка приподнятая бровь, губы будто вот-вот сложатся в улыбку, будто она собирается пошутить, – и я вздыхаю.

— Только никому не говори, – шепчу я, всхлипывая. – Тебе не показалось, что ужин был немного…