Книга Аплодисменты для мисс Салливан, страница 41 – Виктория Малавийская

Само здание клиники — массивное, четырёхэтажное, из потемневшего от времени и городской копоти кирпича — производило гнетущее впечатление уже одним своим видом: узкие решетчатые окна, облезлая парадная лестница, ведущая к тяжёлым дверям с матовыми стёклами. Территория, некогда, вероятно, задуманная как ухоженный сад для прогулок пациентов, давно превратилась в неопрятный пустырь с редкими скамейками, на одной из которых сейчас неподвижно сидела пожилая женщина в больничной робе, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами.

Мэгги толкнула тяжёлую дверь и вошла в холл, где её немедленно охватил характерный больничный запах — карболки, хлорки и чего-то приторно-сладковатого. За стойкой дежурная сестра равнодушно листала журнал регистрации, а вдоль дальней стены, на жёстких деревянных скамьях, сидели несколько посетителей, ожидавших разрешения на визит к своим родственникам.

— Я к Нэнси Миллер, — произнесла Мэгги, протягивая удостоверение журналиста. — Я договаривалась о…

Договорить она не успела. Не дожидаясь дальнейших объяснений, дежурная сестра поднялась и, коротко кивнув, попросила подождать буквально минуту. А спустя несколько мгновений к Мэгги вышла сама заведующая отделением — высокая, худощавая женщина лет пятидесяти с гладко зачёсанными назад седеющими волосами, в накрахмаленном белом халате и очках в тонкой металлической оправе. Доктор Эстер Синклер — так значилось на приколотом к халату бейдже — производила впечатление человека, привыкшего держать всё вокруг себя под тотальным контролем.

— Мисс Салливан, — произнесла она сухим тоном, протягивая узкую холодную ладонь, — рада знакомству. Прошу за мной.

Мэгги невольно удивилась подобному вниманию к обычной журналистке — ей представлялось, что придётся долго убеждать младший персонал, ссылаться на редакционное удостоверение, а то и вовсе получить отказ. Однако доктор Синклер, судя по всему, была заранее осведомлена о её визите и без единого лишнего вопроса повела Мэгги через длинный коридор вглубь здания. Коридоры «Гринвейл» были выкрашены в тот же безрадостный горчично-жёлтый цвет, который, казалось, покрывал здесь абсолютно всё: стены, обшарпанные плинтусы, даже потолок, местами тронутый бурыми разводами от протечек. Свет из редких ламп ложился на эти стены каким-то особенно тревожным оттенком, словно вся больница была выкрашена в цвет затянувшейся, никак не проходящей желтухи. Мимо них то и дело проходили санитары, толкавшие тележки с подносами, а откуда-то из глубины коридора доносился приглушённый стон — не то боли, не то бесконечной тоски.

Палата Нэнси Миллер оказалась в самом конце коридора — тесное помещение без двери в привычном понимании: проём закрывала лишь массивная решётчатая рама, сквозь прутья которой можно было разглядеть узкую железную кровать, привинченный к полу табурет и зарешеченное окно под самым потолком. Стены здесь были выкрашены в тот же гнетущий горчичный цвет, что и коридоры, — цвет, от которого у самой Мэгги уже через несколько минут начала ныть голова.

— Пятнадцать минут, — предупредила доктор Синклер, отпирая решётчатую дверь длинным ключом на связке. — Пациентка легко возбудима. При первых признаках беспокойства я вынуждена буду прервать визит.

С этими словами она удалилась, оставив Мэгги наедине с молодой женщиной, сидевшей на краю кровати. Нэнси Миллер оказалась совсем ещё юной — на вид не старше двадцати пяти лет, — с коротко остриженными тёмными волосами, неровно подрезанными чуть выше плеч, и худым, измождённым лицом, на котором выделялись огромные, неестественно тёмные глаза. В этих глазах читалось не столько безумие, сколько беспросветная усталость — усталость человека, который слишком долго боролся с чем-то невидимым и давно перестал верить, что борьба когда-нибудь закончится в его пользу. Больничная роба серовато-бежевого цвета висела на её худых плечах, как на вешалке.