Книга Груз с особой печатью, страница 13 – Александр Тамоников

— Времени на то, чтобы добраться пешком до лесной заимки, где у поляка была спрятана лошадь и сани, у нас было совсем мало, — объяснял Шубин. — К этой заимке с обессилевшими после издевательств и недоедания детьми и женщинами нам пришлось не менее часа добираться по снегу. Если бы немцы вошли во двор и обнаружили там стоявшие грузовики, то они не пощадили бы никого из жильцов. И к тому же сразу бы догадались, где нас искать. Нагнать нас было бы нетрудно…

Глеб замолчал. Воспользовавшись паузой, Великанов спросил:

— И поэтому вы приказали своему помощнику и еще нескольким разведчикам остаться и прикрывать ваш отход в лес?

— Нет, — покачал головой Глеб, глядя прямо в глаза седому капитану. — Я никому ничего не приказывал. Инициатива вывести грузовики со двора хутора и отвлечь немцев, вызвав их огонь на себя, исходила от самого лейтенанта Астафьева. Остальные бойцы — Пиня, Летица, Александров и Китаев — последовали за ним добровольно.

В кабинете на короткое время наступила тишина. Даже лейтенантик-секретарь и тот перестал стучать на своей машинке. Наконец Великанов, откашлявшись, сказал, посмотрев при этом на полковника Кашина:

— М-да. Ситуация. Если все было так, как вы утверждаете, капитан… — Он снова перевел взгляд на Шубина, опять откашлялся и, выпрямившись на стуле, заявил: — Но это нисколько не уменьшает вашей ответственности как командира. Если бы вы изначально не приняли решение вмешаться в ситуацию с детьми, то…

— Я не мог поступить иначе, — перебил Глеб, хотя и знал, что, перебив капитана Великанова, он тем самым вызовет лишь еще большее недовольство к себе.

— Что значит — не могли поступить иначе? — недобро прищурившись, спросил Глеба Степанов.

— Я сказал то, что сказал, — посмотрел ему прямо в глаза Шубин. — Я капитан Красной армии, я советский человек, и моя совесть не позволяла мне оставаться равнодушным к боли и страданиям людей. В данном случае к польским и еврейским детям и женщинам. Для того мы и боремся с фашистами, чтобы такие вещи не повторялись. Я считаю, что лейтенант Астафьев и остальные, кто пошел с ним, поступили так, как должны были поступить советские бойцы. Они, как и я, не могли поступить иначе. Они на тот момент не думали, что нарушают приказ, а просто хотели, чтобы эти дети остались живы. Чтобы у них было будущее. Иначе для чего тогда мы тут воюем?

Глеб говорил охрипшим от волнения голосом. Он говорил о том, о чем кричала его душа, о чем болело его сердце. Не задумываясь при этом, чем обернутся для него его слова.

— Моя совесть важнее для меня, чем моя жизнь. Поэтому я считаю, что я поступил правильно. Хотя и признаю, что именно мои приказы в одном случае и мое молчаливое согласие как командира в другом случае послужили причиной гибели моих боевых товарищей. Моих друзей.

Шубин замолчал и стал смотреть в окно. Зимние дни коротки, и за окном уже вечерело. Глебу с того места, где он стоял, ничего, кроме темнеющего на закате неба, видно не было. Но смотреть на это небо было для него лучше, чем глядеть в серьезные и строгие лица членов комиссии.

Внезапно в двери кабинета кто-то постучал, и вошел вестовой.

— Письмо для товарища гвардии полковника Кашина, — доложил он.

Все сидевшие за столом переглянулись, а Кашин встал и, подойдя к вестовому, взял у него пакет. Дождавшись, когда вестовой уйдет, полковник снова отошел к столу, вскрыл письмо и стал его читать. Потом передал листок Великанову и сказал, обращаясь к Шубину: