Книга Чужак и не его Сновидица, страница 52 – Рина Белая

Гэвин открыл глаза и посмотрел на стакан с водой. Медленно поднял его к губам и сделал глоток. Вода казалась слишком холодной, слишком тяжелой. Желудок болезненно сжался, но он все равно заставил себя проглотить. Тело требовало пить, но отказывалось принимать даже это.

Перед внутренним взором снова возникло ее лицо.

Слишком бледное. Слишком упрямое. Волосы выбились из косы, губы почти потеряли цвет, бинты на руках были грязными и насквозь пропитались кровью. Она испытывала боль, которую пыталась скрыть от него так же, как много лет скрывала свой дар от всей Обители.

Мирена…

Она всегда была для него лишь строчкой в списке учеников – тихая, бледная тень, скользящая вдоль стен Ильвара. Он знал, что она учится хорошо: ее ответы всегда были верными, доклады – аккуратными, выводы – точными, но во всем этом не было ни дерзости, ни живого любопытства, ни желания быть услышанной. Она говорила так, словно заранее просила прощения за собственный голос, редко поднимала глаза и каждый раз будто ждала, что ее поправят, осадят или накажут. За все эти годы Гэвин, к собственному стыду, так ни разу и не всмотрелся по-настоящему в черты ее лица. Он помнил скорее опущенную голову, искусанные губы и тонкие пальцы над сонником.

Порой ему казалось, что надпись на обложке ее сонника способна привлечь куда больше внимания, чем сама девушка.

Как он мог быть настолько слеп?

Этой ночью перед ним стояла совсем другая Мирена – бледная до синевы, измученная, но в ее взгляде больше не было ни просьбы о прощении, ни привычного страха быть замеченной. Она смотрела на него открыто, упрямо, почти жестко, и в этой хрупкой девушке вдруг оказалось столько несгибаемой решимости, что Гэвину стало не по себе.

Она не просто спасла ему жизнь. Она переломила его гордость, даже не заметив этого.

Его с детства учили, что долг – это нечто, облеченное в форму приказа, титула или клятвы. Мирена же превратила долг в нечто пугающе личное. Она вернулась в долину Арен не из-за присяги Дому Семи Обетов. Она вернулась туда ради него.

И это знание жгло сильнее, чем рана на виске. Чем рана на спине.

А потом стояла посреди его кабинета, едва держась на ногах, и уверяла его, что сможет вывести его родителей так же, как вывела его. И самым пугающим было то, что он подчинился этой решимости почти сразу. На короткое, постыдное мгновение Гэвин действительно поверил ей. Позволил себе представить, что у нее получится. Что его семья – люди, которых он уже почти заставил себя мысленно похоронить, – снова окажется в безопасности.

И эту надежду ему дала не армия Морвена, не Дом Семи Обетов и не древние клятвы с громкими титулами, а тихая ученица, которую он столько лет почти не замечал.

Гэвин почувствовал, как к горлу подступает странная смесь благодарности и тревоги.

Эта девочка…

Нет.

Он резко выдохнул и медленно провел ладонью по лицу.

— Не девочка, – тихо произнес он в пустой комнате, и собственный голос показался ему чужим.

Гэвин опустил взгляд на стакан, понимая, что больше не сможет смотреть на нее как прежде. Не сможет просто вызывать к доске, задавать вопросы и ставить оценки. Между ними теперь пролегла невидимая нить, сотканная из унижения, пережитого им в плену, и ее невероятного мужества. Из его нежелания останавливать ее и ее холодной решимости сделать все, чтобы спасти его семью.