Книга Падшая, страница 63 – Инна Дворцова

Волшебное дерево у родника подросло, его ветви теперь доставали до воды, и всё вокруг него благоухало так, что кружилась голова.

Степан оказался мастером на все руки. Он перекрыл крышу, вставил новые стёкла, которые мы выменяли у Ивана Дмитриевича на плод от дерева Первого Сада.

А его главным творением стал курятник. Настоящая крепость из толстых брёвен с железными засовами и рунами, которые я начертила по бабушкиным эскизам. Боевые петухи и куры, несущие нам яйца, чувствовали себя там в полной безопасности.

Варя, вооружившись тряпками и щёлоком, навела в доме порядок, достойный дворца. Отдраила кухню до блеска, выстирала все чехлы с мебели и натёрла полы так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Полы скрипели чистотой, окна блестели, медная посуда сияла.

А я училась. Каждый день я проводила часы с мамиными и бабушкиными дневниками, осторожно, шаг за шагом, осваивая бытовую магию.

Я её больше не боялась. Магия стала частью меня, продолжением моих рук.

Касалась треснувшего стула, шептала:

— Дерево к дереву, волокно к волокну, стань цельным.

И трещина стягивалась, словно зарастала живая рана.

Клала руки на тесто, чувствовала, как оно дышит, и говорила:

— Поднимайся, не ленись, сила в муке, сила в огне.

И тесто подходило вдвое быстрее.

Я вырезала на косяках простейшие обереги: тонкие узоры, похожие на вьюнок. Они были почти незаметны, но я чувствовала, как дом благодарно принимает их.

Создавала простейшие обереги из камня и веток, которые отпугивали мелких лесных духов. Это была тихая, домашняя, уютная магия, и я начинала любить её. Думала, что именно так в труде и заботе мы и проживём остаток жизни.

Я привыкала думать, что именно для этого и дана мне сила — лечить, растить, чинить.

Как же я ошибалась. Приграничье не прощает иллюзий.

В ту ночь я проснулась от яростного, раздирающего тишину рычания. Не воя, не лая, а трескучего рыка, от которого, казалось, вибрировали стёкла в рамах. И почти сразу пронзительные, полные ужаса крики петухов.

Вскочив с кровати, я накинула халат. В коридоре уже стоял Степан. Лунный свет падал на его лицо, делая его бледным, как у мертвеца.

— Там! — крикнул он, указывая на окно. — Ломают курятник!

Мы сбежали вниз. В мертвенном свете луны я увидела страшную картину. Курятник окружила стая тварей. Они были похожи на огромных, тощих борзых, но их тела были словно вылеплены из обугленного камня и пепла.

Шерсти не было. Только чёрная, потрескавшаяся кожа, из-под которой, казалось, пробивается тусклый красный свет, как из остывающих углей. Из их разинутых пастей валил едкий дым, пахло гарью и серой.

Они не грызли бревна. Они били в них, как тараны, оставляя на дереве обугленные вмятины. Курятник трещал.

— Я отвлеку их! — крикнул Степан и, не дожидаясь моего ответа, выскочил во двор.

— Степан, нет! Стой! — завопила я, но было поздно.

Он побежал к дровнице и, взяв топор, направился к курятнику.

— А ну, пошли прочь, нечисть поганая!

Гончие обернулись на него разом, их движения были быстрыми, резкими, неестественными. Одна, самая крупная, с горящими, как адские угли, глазами, беззвучно прыгнула. Степан увернулся, рубанул топором. Лезвие с визгом ударило по каменной шкуре, высекая сноп искр, но не причинив вреда.

— Варя, запри дверь! — скомандовала я, выбегая на крыльцо. Страх сменился ледяной решимостью.