Книга Падшая, страница 49 – Инна Дворцова

— Конечно, конечно, — кивнула я, пряча улыбку. — Просто приятно.

Вечером за ужином, мы сидели все вместе: я, Варя, Степан и Лукерья. Тихон устроился на печи, но я видела, как он поглядывает на новую дворовую. А она иногда улыбалась в его сторону.

— Завтра огород размечать начну, — планировала Лукерья. — Картошку ещё посадить успеем, и морковь, и свёклу. К осени урожай будет.

— И забор вокруг огорода поставить надо, — добавил Степан. — От зайцев и прочей живности.

— Я помогу, — неожиданно сказал Тихон с печи. — Я в огородах понимаю. Когда княгиня жива была, я ей помогал.

— Вот и славно, Тихон, — Лукерья подняла голову, посмотрела на него с теплотой. — Вдвоём быстрее управимся.

Дом оживал. Не просто строение из камня и дерева, а настоящий дом, полный жизни, работы и, возможно, любви.

Даже если этой любви триста лет, и она расцветает между домовым и дворовой.

— За наш дом! — подняла я кружку с травяным чаем.

— За дом! — отозвались все.

Не успела я поднести кружку к губам, как сработал охранный круг. Но не так, как на нечисть, а по-особому.

— Кого-то нечистая принесла на ночь глядя, — проворчал Тихон. Лукерья уже оказалась во дворе. А я наблюдала из окна кухни, как к крыльцу дома подъезжает всадник в мундире.

"Так быстро?", мелькнула в голове тревожная мысль, и я поспешила к двери.

Я не очень хорошо разбиралась в военных и ещё хуже в мундирах. Золотые эполеты, аксельбанты, ордена — всё это пёстрое великолепие сливалось в блестящее, агрессивное пятно на фоне тёмно-зелёного сукна.

— Барышня, кто это? — с придыханием спросила Варенька, выглядывая у меня из-за плеча. Щёки её порозовели, а глаза заблестели тем особенным блеском, который появляется у девушек при виде красивого мужчины в мундире. — Ух, какой статный! Прямо с картинки!

— Обыкновенный генерал-полковник, — ревниво и мрачно отозвался Степан, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на незваного гостя исподлобья, с нескрываемым крестьянским подозрением. — Понаехали тут, командиры...

— Что делать у нас генерал-полковнику? — встревожилась я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной, колючий комок.

Предостережения Ивана Дорохова начали сбываться с пугающей, неотвратимой быстротой. Это я вчера Фёдору храбрилась, говорила, что ничего не боюсь. А на самом деле боялась до дрожи в коленях, до тошноты.

Инквизиторов в Империи боятся все — и правые, и тем более виноватые. Особенно здесь, в Приграничье, где грань между законом и самоуправством тонка, как паутина.

А тут ещё целый генерал-полковник, символ имперской власти, гарцевал на вороном породистом скакуне прямо посреди моего заросшего двора, как хозяин.

Красавец военный спешился, заботливо привязав лошадь у дерева, и уверенно направился к крыльцу. Его мундир был безупречен, ни пылинки, эполеты сверкали на солнце, слепя глаза. Двигался он уверенно, как человек, привыкший, что перед ним расступаются.

Я поплелась к двери. Накопленные за последние дни усталость, страх и напряжение вдруг навалились на меня свинцовой плитой, придавив к земле. Ноги налились неподъёмной тяжестью, будто я тянула пудовые гири.

В груди разлилась вязкая, липкая апатия, похожая на чёрную патоку. Хотелось просто лечь на пол, свернуться калачиком, закрыть глаза и ничего не решать. Пусть арестовывают. Пусть высылают. Какая разница? Всё равно ничего не получится. Всё зря.