Книга Курс 1. Февраль. 18+ (с иллюстрациями), страница 162 – Гарри Фокс

Он замер. Потом медленно, почти брезгливо, начал поправлять её. Застёгивать. Как будто я застал его за чем-то постыдным.

— Что ты творишь, мальчишка? — сказал он, и в голосе послышалось раздражение. — Я хочу помочь.

Он что-то говорил ещё. Что-то про мое состояние, про операцию, про «нужно потерпеть». Но я его не слышал.

Потому что я видел форму.

Современная. Не такая, как у Avaritia. Я знал форму Avaritia — видел на плакатах, на рекламных щитах, на людях в городе. Это была не она. Это была другая форма. Чужая.

Я не знал её. Но что-то в ней было знакомое. Что-то, что я видел в старых фильмах. В книжках про войну. В документальных хрониках. Только была она чуток другой. Измененной. Более современной.

И тут я увидел крест.

На груди. На левом кармане. Железный крест. Чёрный, с серебряной окантовкой.

Я замер.

— Вы… — прошептал я. — Нацист?

Врач замер. Его пальцы, застёгивавшие уцелевшие пуговицы, остановились. Он посмотрел на меня. Долго. Через очки. Потом вздохнул.

— Если не будешь дёргаться, — сказал он, — то я убью тебя быстро. Давай, мальчик. Успокойся. Нам нужно ещё твоё тело.

Тело.

Я похолодел.

Он сказал — тело. Не «ты». Не «пациент». Тело. Как будто я был вещью. Ресурсом. Материалом.

Я попытался вскочить. Дёрнулся. Руки схватились за край койки. Тело напряглось.

И ничего.

Ног не было. Я не мог встать. Не мог бежать. Не мог даже отползти.

Я посмотрел на врача. На его спокойное, безразличное лицо. И сделал единственное, что мог. Рванулся к нему. Руки вытянулись, пальцы растопырились, готовые вцепиться в горло.

Он отшатнулся. Легко. Как будто ожидал этого. И ударил.

Пощёчина была сильной. Голова мотнулась в сторону. Щёку обожгло. Я рухнул обратно на койку.

— Лежи, кому говорят! — рявкнул он. — Что за бестолковый ребёнок.

Я лежал. Щека горела. В голове гудело. Из глаза потекла слеза.

Он снова подошёл. Поправил халат. Застегнул оставшиеся пуговицы. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Успокоился? — спросил он. — Взял мне халат попортил. Лучше бы тебе руки оторвало.

Ярость вспыхнула мгновенно. Горячая, слепая. Я рванулся к нему. Руки вытянулись, пальцы сжались, готовые вцепиться в горло.

Ничего не вышло.

Он перехватил мои запястья. Легко. Как будто ловил муху. Сжал. Кости хрустнули под пальцами.

— Сломаю, — сказал он спокойно. — Не выводи меня. Я и так без премии в этом месяце.

— Да мне насрать на твою премию! — рявкнул я и рванулся вперёд, пытаясь вцепиться в него зубами.

Он отшатнулся. Брезгливо. Как будто я был грязным животным.

— Тц. Русская скотина.

Он отпустил мою левую руку. На секунду. Всего на секунду. А потом схватил правую. Обеими руками. И резко выкрутил.

Хруст.

Я услышал его раньше, чем почувствовал. Громкий, влажный, отвратительный. А потом пришла боль. Острая, режущая, ослепляющая. Она ударила в мозг, как молния, и в глазах потемнело. Я закричал. Или мне показалось, что закричал. Потому что звука я не услышал.

Мир поплыл. Стены наклонились. Потолок упал куда-то вниз. Я провалился в темноту.

Когда я пришёл в себя, боль никуда не ушла.

Она была везде. В руке, в плече, в груди, в голове. Пульсирующая, тянущая, выматывающая. Слёзы текли сами собой. Я не мог их остановить. Я вообще ничего не мог. Дышать было тяжело. Каждый вдох отдавался где-то в рёбрах. Больно. Обидно. Непонятно.