Книга Битва за счастье, страница 94 – Чу Ёнха

— Не по такой причине, как у твоей мамы, Михо. Моя мама совсем другая.

Ладони Михо похолодели. Она медленно разжала и сжала пальцы, ощущая, как в них проступает холодный пот. Летняя жара все еще висела в воздухе, но ей казалось, что холодный ветер пронзает грудь. Звуки громко стрекочущих цикад вдруг стали отчетливо слышны в ушах.

— Тогда почему? – спросила Сэгён вместо Михо, которую охватило странное чувство. Сэгён тоже ощутила перемену в атмосфере, и ее голос прозвучал слегка натянуто. Ючжин опустила глаза и наконец заговорила:

— Моя мама не хочет, чтобы я выглядела женственно.

— Что?

— Моя мама мне завидует.

Михо в оцепенении смотрела на Ючжин. Она не могла найти слов, чтобы что-то ответить. Это звучало странно. Мама испытывает чувство зависти к своей же дочери? По телу пробежала волна мурашек, словно неприятное насекомое скользнуло по коже.

— Так не бывает. Почему мать должна завидовать дочери? – Сэгён вновь не согласилась со словами Ючжин.

— А знаете, в оригинальной сказке про Белоснежку ее хотела убить не мачеха, а родная мать. Она приревновала, когда зеркало сказало, что ее дочь самая красивая на свете, и поэтому решила убить ее.

— Говорят, что для выживания человечества материнский инстинкт должен быть абсолютным. Вот почему эту часть убрали после первого издания: она подрывала образ идеальной матери. Я где-то слышала, что в сказках заложены первоосновы человеческих чувств. Видимо, даже в древности некоторые матери вели себя так.

Истории о строгой матери и разведенных родителях напоминали детские жалобы. Мама не причинила Ючжин никакого зла, но ту охватил страх и ужас. Казалось, она вдруг увидела нечто уродливое, лишенное прикрас, – истинную сущность чувств. Будто нарушила некий запрет. Это казалось оскорблением священного образа материнства или абсолютных общественных норм, определяющих, какой должна быть мать.

— Иногда я еще сильнее ненавижу свою маму за то, что она делает вид, будто ничего не замечает, и оставляет все как есть. – Ючжин, переведя взгляд с Михо на Сэгён, произнесла последнюю фразу со вздохом и полуулыбкой. Подругам оставалось только лишь неловко улыбнуться в ответ.

После они открыли еще одну пачку чипсов и продолжили вести незначительные повседневные разговоры. Их объединяло общее ощущение, что возвращение в читальный зал сейчас было совершенно немыслимо.

Они намеренно рассказывали смешные истории и громко смеялись, стараясь разрядить обстановку. Однако неприятные чувства не исчезли окончательно и осели где-то глубоко внутри.

В конце лета ветер приносил с собой удушливую влажность. Подруги без остановки болтали, словно пытаясь развеять недавнюю напряженную атмосферу. Цикады на деревьях неумолчно и навязчиво стрекотали.

— Ах, уже 23 часа. Мне пора домой, – сказала Ючжин, взглянув на часы, и первой поднялась с лавочки.

Михо, которой мама разрешала оставаться в читальном зале до полуночи, почувствовала легкое сожаление оттого, что им пришлось расстаться так рано. Странная и напряженная атмосфера почти полностью растворилась.

— Да что такое, посиди еще. Мне разрешили до полуночи.

— Завтра воскресенье, сама знаешь. В семь утра всей семьей беремся за руки и дружно шагаем в церковь, как всегда.

После слов Ючжин Михо смущенно почесала затылок.