Книга 1994. Русский роман ужасов, страница 79 – Алекс Лоренц

— … – Открытый рот, недоумение, оторопь.

— Имя у тебя есть?

— Есть. – Теперь даже этот раздолбай начал бояться.

— И какое же? Открой секрет.

— Сережа.

— А фамилия у тебя есть, Сережа?

— Волков.

— Значит, Волков. Проверим-ка, Волков, твою готовность к уроку. – Она принялась ворошить вещи двоечника, словно при обыске в еврейском гетто Варшавы в сороковом. – Учебник… ручка. И все? – Она задрала вверх нарисованные брови, словно спрашивая: «Бриллианты, золото, запрещенная литература?»

Сережа Волков начал нервничать, шмыгать носом, блеять.

— Где тетрадь? Где дневник? Где карандаш? Чем ты, Волков, собрался чертить схему строения клетки, а?

— М-м-м-мэ-э-э-э-э…

— Доставай дневник и давай сюда.

— Н-н-нету.

— Что ты сказал?

— Н-н-н-нету.

— Чего нету?

— Дневника.

— А я думала, мозгов. Почему без дневника?

— У мамы нет денег купить. – Сережа покраснел как рак.

— Так что, мне купить дневник для тебя?

На глаза Сережи навернулись слезы.

— Если не можешь купить, то возьми тетрадку и расчерти – будет тебе дневник. Или на тетрадку тоже денег нет?

Поверхностное натяжение лопнуло, и слезы покатились по щекам.

— Подарить тебе тетрадку, а, Волков?

Он молчал.

— Нет, ты мне скажи: подарить тебе тетрадку двенадцать листов за пятьдесят рублей?

— Не надо, – шмыгнул Волков.

— Чтоб завтра все было как положено. – Она потрясла у его носа узловатым пальцем.

Завтра воскресенье, дура.

— И все запомните намертво, – продолжила она, возвращаясь к доске, – НАМЕРТВО! Слышите? Намертво! Я хамства не терплю. Хамам место за дверью. И девочек с панели я тоже не потерплю у себя на уроках. Еще раз увижу – пеняйте на себя. Со мной шутки плохи.

Марину передернуло.

— Без тетради, учебника, дневника и письменных принадлежностей можете не заявляться. Сразу два в журнал и вызов родителей в школу. Зарубите себе на носу: если учитель задерживается, значит на то есть веская причина. Это не повод шуметь на все крыло. Еще раз такое повторится…

«Вызову директора», – сказала бы другая училка. Но не Швабра Смерти. Она предпочитала справляться со строптивцами и лентяями сама. И в этом деле никакой директор ей в подметки не годился.

— … у вас будут такие проблемы, каких вы еще никогда в жизни не видели, – закончила она. – А теперь сядьте все, кто не шумел.

Загремели стулья. Сел весь класс.

— А греметь так не обязательно. Открываем тетради и записываем тему урока: «Что изучает наука биология».

Зашелестели открывающиеся тетради.

— Не листайте так! Неужели сложно работать тихо? Урок – это святое! Привыкните к этой мысли.

Денис украдкой переглянулся с Егоркой, потом с Мариной.

— И не переглядываться! Я все вижу. Не знаю, как там на других уроках, но на моих есть только три места, куда вы имеете право смотреть: поверхность Вашей парты, классная доска и я. Все. Больше никуда. Никаких этих перемигиваний я видеть не должна.

Ее взгляд двумя штопорами вбуравился в глаза Дениса. Он почувствовал, как острия стремительно вкручиваются в его глазные яблоки.

Дела, братцы, дела… Поговаривали, будто если на первом уроке что-то не заладилось, то будешь в немилости до самого выпуска. И ничто уже не изменит ситуацию. Никакие подлизывания, никакие отличные ответы – ничего. Глухарь.

Со стены на все это молча взирали Сеченов, Павлов, Вавилов, Мичурин и другие выдающиеся ученые. Смотрели и думали: была бы она нашей училкой – верняк не стали бы биологами.