Книга Да здравствует принц!, страница 142 – Фрэнсис Кель

Я прикрыл глаза, глубоко вдохнул. Дико хотелось послать Джерома с его нравоучениями. Вместо этого, собравшись с мыслями, спросил:

— Есть ли у него слабое место?

— Думаю, да. – Он подошёл и потрогал одну из досок за моей спиной на прочность.

— И что это?

— Кто, – поправил Джером, присаживаясь рядом на подоконник. – Одно из его слабых мест это Ноэль.

Я пытался вспомнить, где слышал это имя. Кажется, Скэриэл однажды упомянул его. Знакомый из детства, с которым они не близки.

— И кто он такой?

— Мы вместе были в интернате. Скэриэл его едва не убил, но без последствий не обошлось: он стал умственно отсталым. Я ни черта не понимаю, как так вышло. После этого он взял на себя заботу о нём. Может, таким способом пытается вымолить прощение.

«Скэриэл его едва не убил». Джером произнёс эту фразу буднично, и хуже того, я перестал удивляться, словно почти уже принял как факт всё, что о Скэриэле говорят.

— Где теперь Ноэль? – Мой голос заметно дрогнул.

— Далеко отсюда. У него есть няня, которая следит за ним. Скэриэл его никогда не навещал. Ему, – Джером задумался, – наверное, больно видеть его таким. Ноэля можно назвать первой жертвой. Хотя этот парень его постоянно дубасил в интернате. Только Скэриэл не хотел делать его таким беспомощным. – Джером растеряно почесал шею и проговорил: – Мы были детьми, когда это случилось, но всех подробностей я не знаю.

Я повернулся к Джерому. Мы оказались совсем близко. Он практически прижался ко мне боком и сидел, скрестив руки на груди.

— Ты ему веришь? – Кажется, этот вопрос я задавал в сотый раз.

Джером нахмурился.

— Скэриэл и доверие. Сомнительное сочетание, – чуть помолчав, произнёс он. – Скорее нет, чем да.

Я наклонился в сторону и прижался горячим виском к холодной стене.

— А кто второй?

— Второй?

— Ты сказал, что слабых мест у него несколько. Первый Ноэль, а второй?

Голос Джерома звучал твёрдо:

— Думаю, что второе слабое место – это ты.

Сгорая от злости, я распахнул дверь в раздевалку и не глядя бросил фехтовальную маску и перчатки на скамейку. Даже не сразу понял, где успел оставить шпагу. Кажется, её отбросил Люмьер, мощно отбивший мой удар пару минут назад. Меня всего трясло, ведь на тренировке я завалил пять дуэлей подряд. ПЯТЬ! Люмьер сказал, что я витаю в облаках и не замечаю ничего вокруг. Возможно, и так. Возможно, я слишком глубоко ушёл в тему «отщепенцев».

И нет, я ничего не рассказал Люмьеру о мерзкой надписи. Не хотелось даже произносить это ругательство вслух. После всех поражений, – Люмьер разгромил меня в ПЯТИ поединках подряд, настолько легко, почти играючи, что, клянусь, отобрать леденец у низшего ребёнка окажется сложнее, чем выбить шпагу из моих рук, – мечталось лишь о том, чтобы остаться в одиночестве. Желательно на ближайшие пару лет.

— Кил… – поспешно раздалось за моей спиной, и Люмьер тут же осёкся.

В раздевалке помимо нас находился чистокровный, – острые черты лица, синие ледяные глаза, надменный взгляд, чётко очерченные скулы, хорошо сложенное и крепкое тело, – которого я не заметил в пылу ярости. Надевая футболку, юноша стоял к нам спиной, и мы с Люмьером не по своему желанию уставились на его явно старый, безобразный шрам, тянущийся от лопатки до поясницы.

— Так и будете пялиться? – холодно спросил он, видя наше отражение в зеркале. Его губы были поджаты, брови нахмурены, а движение резкие, словно он хотел не одеться, а наоборот, разорвать футболку.