Книга Старый дом на краю счастья, страница 63 – Ирена Квасневская

Фронт был далеко, где-то на западе громыхали бои, а семья мирно жила на своем хуторке, радуясь возвращению домой отца и защитника.

И вот морозной зимой 1940-го, а когда точно и не помнят, на тихом хуторе в календарь-то особо и не заглядывали, но где-то на святки – от коляд до нового, 1941 года, у Виктории и Стася родилась малышка Иренка. Записали рождение 1 января, чтобы удобнее считать, а отмечали по-разному, когда удобнее праздновать.

А всего через полгода новая беда накрыла хуторок своими темными крыльями – в июне 41-го Германия напала теперь уже на Советский Союз. Армия вермахта надвигалась стремительно, и скоро эти земли снова оказались в немецкой оккупации.

…И вот уже семья с тремя маленькими детьми прячется в землянке, дети дрожат от холода, голодают…

У годовалой малышки из-за вечного холода, несмотря на то что мама старательно кутает ее ножки, началось воспаление связок, и она с трудом может ходить. Когда остальные дети резво бегают, она сидит в уголке и тихо играет со своей тряпичной куклой. Родные и рады – какая спокойная растет. Но лучше не становится, она заметно хромает. Тут бы спохватиться, но не до того совсем, да и доктора поблизости нет.

Все надеются, что пройдет само, потом везут к знахарке, потом и к доктору в город, но ничего не помогает. Седенький доктор качает головой – только операция. Да где ее сделать? Разве что в столицу ехать. Тут у него и инструментов таких нет.

Мама плачет: никто хромоножку замуж не возьмет. В городе-то, может, оно и ничего, а в деревне, где много тяжелой работы, жена должна быть в первую очередь здоровой.

Война заканчивается, и жизнь понемногу налаживается. Женится Казик, уезжает из родительского дома Янина, действительно превратившаяся в настоящую красавицу.

А Иренка мечтает поступить в институт, но куда ей…

И она решается на отчаянный шаг – уезжает в город и ложится на операцию, хотя родители возражают: страшно же резать сухожилия, а ну как совсем обезножит? А так хоть плохо, но ходит; пусть лучше останется дочка «доглядывать за родителями», не всем же это надо – замуж.

Операция проходит успешно, она остается в городе, получает образование и делает карьеру, выходит замуж и рожает детей – в довольно зрелом по тем временам возрасте, уже ближе к сорока.

Я слушаю, радуюсь за них и переживаю, хотя знаю, что все закончится хорошо – вот ведь ее сын сидит сейчас передо мной, но все равно хочется плакать от жалости к этой замерзающей девочке в сырой землянке, которую, вот ведь совпадение, зовут так же, как меня.

И всю ночь не могу уснуть, потому что так ярко представляю немцев, которые заходят на хутор отобрать у семьи последние продукты, избивают отца прикладами до полусмерти и бросают за сараем, а потом партизаны, которые пришли с той же целью и тоже избили, хотя он умолял их и клялся, что больше ничего нет, и что они – жена и трое детей – умрут от голода, если забрать последнее зерно, которое не для еды, а для посева весной.

Да, намного спокойнее, когда знаешь, что все остались живы – и родители, и Казик, и Янина с Иренкой, и война закончилась, как заканчиваются рано или поздно все войны… и от этого теплее на душе, хотя и не отменяет и не уменьшает живой боли.

Я сдерживаю слезы и порыв обнять: «Мы ведь чужие люди», – останавливаю я себя. Он просто зашел выпить кофе. Мы всего лишь разговариваем, он не хотел разбудить во мне такие эмоции, только рассказал историю своей семьи. И я тоже рассказываю.