Книга Книга Фейшеса, страница 6 – Жауме Кабре

— Да-да, сеньор Ригау, я всецело доверяю вашему суждению, во всех отношениях. – Тут Гавальда нацепил пенсне, чтобы яснее видеть существо вопроса.

Присяга верности была принесена: Жулиа понимал, что теперь правая рука Франсеска служит ему. А потому продолжал, пользуясь небольшой передышкой, пока никто не подходил с соболезнованиями:

— Дело в том, что как раз вчера вечером, незадолго до того, как отойти на покой, бедолаге Франсеску предложили одно дельце. Мне кажется, он предпочел бы о нем забыть, но мне оно по душе. Необходимо срочно дать ответ, понимаете? Самое позднее в пятницу сказать, что мы согласны.

— Но ведь пятница завтра.

Сеньор Жулиа был несколько ошарашен, но ловко продолжил:

— Вот поэтому и говорю: надо обсудить это сегодня, Гавальда.

— Сегодня? Как?

— Прямо здесь. Другого выхода нет.

Сеньор Гавальда в недоумении согласился. Еще не договаривая, хозяин фабрики давал понять: необходимо заручиться поддержкой большинства членов совета директоров, дабы избежать разногласий сами знаете с кем. Гавальда заверил, что на сеньора Серру можно положиться, если затея – тут он улыбнулся – не полное безумие. И снял пенсне, чтобы получше вникнуть в суть таинственного предложения.

Жулиа Ригау вкратце изложил дело. Он был слегка напряжен, поскольку пора было прощаться с уходящими гостями, но доволен, что заполучил важного союзника.

Довести беседу до конца им не удалось: не успел Ригау без церемоний отделаться от Суккарратса, как появился сеньор Аркади Коста, скользкий тип, похуже Серраделя, с которым следовало держать ухо востро.

— Какая утрата для всех нас, Ригау. – Сеньор Коста важно похлопал его по плечу, каждым уверенным движением показывая, что он здесь главный. – Великий был человек, поверь мне.

Жулиа Ригау сжал зубы и с вымученной улыбкой стал выслушивать посмертные хвалы, которые безжалостный стервятник Коста возносил покойному – такому же хищнику, как и он сам: смерть превратила его брата в достойного ностальгических дифирамбов благостного мужа.

Во всех углах гостиной присутствующие то и дело заговаривали между собой о ситуации в стране, о стычках с маврами, угрозе войны, нелепом мобилизационном законе Линареса^[3] и этой невыносимой духоте. Когда поблизости появлялся кто-то из родни дона Франсеска, все скорбно склоняли головы, изображали печальную улыбку, а после продолжали толковать о том, что мы забыли в этой Африке.

Сеньорите Мерсе Ригау было жаль покойного брата, но она с удовольствием отметила про себя, что поминальная церемония проходит пышно. Приподняв выщипанные в ниточку брови – неизменный знак напряженных раздумий, – Мерсе сосредоточенно оглядывалась вокруг, стараясь ничего не упустить. Она знала, что все те, кого она ни за что не пригласила бы в гости, рады воспользоваться предлогом бесцеремонно пролезть в открытую дверь, лишь бы безнаказанно сунуть нос в чужие дела. Кто бы ни умер, такое происходит всегда, и везде нужно поддерживать порядок, чтобы не дать злым языкам повода для пересудов. Хорошо, что Мадрона сразу вызвалась помочь. Окинув гостиную взглядом, хозяйка вздохнула: опять этот полоумный племянничек, Энрик, сидит в одиночестве, погруженный в какие-то нелепые мысли.

Полоумного племянничка мучила изжога. Энрик Турмеда уже несколько минут с тревогой следил за тем, как сеньор Жулиа вьется вокруг Гавальды, и был уверен, что оба что-то затевают. Он понимал, что со смертью тестя лишился покровительства, и изо всех сил пытался предугадать, откуда ждать беды. Лишь дочь связывала его с семейством Ригау. Да еще, пожалуй, все то, что ему было известно о происшествии на Филиппинах: если вдуматься, дело могло бы разрастись до серьезных масштабов. Лишь бы на этом не обжечься.