Книга Книга Фейшеса, страница 164 – Жауме Кабре

— Дражайшая сеньорита Адела, – начал он, словно произносил монолог, устремив взор в ее светлые глаза. – Я…

И тут его пронзила боль.

Директор пансионата, человек, привыкший расточать улыбки направо и налево, приученный исполнять самые взыскательные требования гостей и в то же время обеспокоенный тем, чтобы доброе имя заведения не пострадало, очень скоро проведал, что Витольд ухаживает за его подопечной, и впал в состояние тревожной растерянности. Любовский тратил больше денег, был лучшим клиентом, чем фейшесские богачи, и все же, как ни крути, не угодить сеньору Ригау было никак нельзя. Бедняга бродил по темным коридорам пансионата, заложив руки за спину, и что-то невнятно бормотал себе под нос. Неожиданный приезд племянницы ничуть не помог ему приободриться: он так давно ее не видел, что почти не помнил, хотя стоило признать, что появление обаятельной и деятельной девушки было отличной новостью. Марию Франш – полузабытую племянницу, которая вскоре привлекла к себе внимание отдыхающих, – совершенно случайно, не справившись у дяди, поселили в непосредственной близости к покоям Любовского. Витольд же не обратил ни малейшего внимания на появление очаровательного создания: все его мечтания были сосредоточены на Аделе.

Прошел день-другой, и Мария стала душой каждого ужина и каждой тенистой беседки. Ее звонкий смех с детской непосредственностью прерывал полные глубочайшего содержания разговоры. Это было существо до крайности беспечное, далекое от забот простых смертных, совершенно не предрасположенное к меланхолии. Легкомыслие, которым она жила день ото дня, позволяло ей не замечать, какое влияние оказывает на людей ее присутствие. Мало-помалу Любовский все чаще начал ловить себя на мысли о том, как эти две девушки несхожи между собой.

Когда Мария Франш появлялась в гостиной или с кем-нибудь здоровалась на лестнице, в любое время дня казалось, что она окружена лучезарным дуновением свежего ветра, как будто только что бродила по лесным тропинкам. Адела, в отличие от нее, двигалась, не нарушая тишины, а в присутствии посторонних умолкала, опускала голову и, казалось, уходила в себя. Адела была безупречно сложена. Мария держалась естественно. Адела напоминала античную статую; чрезмерно пышную грудь Марии затмевала живая улыбка ее карих глаз. Обе были великолепны, и Любовский пришел к заключению, что прекрасное многолико в той же мере, в какой – подозревал он уже давно – не существует одной правды. Так, мало-помалу, образ очаровательной Марии незаметно укреплялся в нестойком сердце Витольда Любовского.

В письмах, которые юноша каждый месяц прилежно писал Наставнику, ему казалось предпочтительным никоим образом не упоминать о затруднениях сентиментального толка. Существовала опасность, что Наставник поморщится и заставит его забыть о пансионате, о приключениях, о щелочке, через которую он до сих пор глядит на мир. Витольд не хотел исчезнуть, не отведав любви Аделы. И сам себе дал клятву не отступать.

Может быть, именно во избежание грядущих препятствий на своем пути Любовский притворялся равнодушным, как только Мария входила в гостиную, где он размышлял или отдыхал от размышлений, и внезапно принимался пристально разглядывать кружевные занавески или же искал глазами небесные черты Аделы. Мария делала вид, что не обращает на него внимания; а может быть, и в самом деле была занята другим, а именно пыталась вдохнуть полной грудью побольше воздуха и найти предмет для разговора с генералом Неулатсом, героическим защитником Берги эпохи угасания карлистских войн. А если Неулатса опережал писатель-реалист, Мария без лишних слов ретировалась, поскольку считала его неизлечимым педантом. Когда ей встречался виноторговец с черными усами и робким взглядом, она всеми силами старалась найти предлог, чтобы не подавать ему руки. У черноусого виноторговца были потные ладони. Женщин – одиноких, замужних, смешливых, напудренных, скромных, крикливых, прилипчивых, любопытных – Мария Франш, как правило, не замечала.