Книга Книга Фейшеса, страница 148 – Жауме Кабре

Размытый силуэт умолк, как будто хотел полюбоваться рассказанными историями. Фра Жуной мало-помалу стал приходить в себя, ожил и почувствовал неприятный озноб и капли пота.

— У вас завидное воображение.

— Благодарю. Невелика заслуга.

— Вы сейчас намекнули, что вам известно будущее. Раз уж вы дьявол, так ведь? Вам нетрудно в него заглянуть.

— Можешь не сомневаться.

— Отлично. Что же меня ждет?

— Ишь, чего захотел. Сперва отдай мне душу.

— Так я и знал. – И фра Жуной с трудом поднялся на ноги. – Господин хороший, – сказал он, нащупывая трость в темноте, – кто бы вы ни были, счастливо оставаться.

— Ты в этих горах заблудишься; ты их не знаешь.

— Часа через четыре выйду на проезжую дорогу – это мне доподлинно известно.

— А от меня ты убегаешь потому, что боишься. А говоришь, что до сих пор в меня не веришь?

— Прощайте.

* * *

При бледном свете звезд фра Жуной торопливо зашагал на север, не сворачивая с тропинки. Через пять минут после привала ему послышался ужасающий хохот, от которого он содрогнулся. Монах пожал плечами, вспоминая странный сон, и снова пошел дальше, и еще пару часов прошагал, лихорадочно отыскивая в памяти мелодии то Кабанильеса, то Солера^[82], чтобы прогнать страх.

Засыпая, укрывшись в какой-то сырой пещере, намозолив до крови ноги, Жуной думал, что если вера – это убеждение в существовании именно того, чего не видишь, то неверие в увиденное тоже вполне сойдет за веру. Потом ему снились еще более странные сны.

* * *

Перед распухшими от соленого пота глазами лежала пустошь, заросшая можжевельником и рожковыми деревьями. Фра Жуной нетвердыми шагами продвигался вперед, а по пятам за ним гнались глупые цикады, словно желая указать возможным преследователям его местонахождение.

К полудню он нашел то, что искал. Крестьянский двор был небольшой, уединенный, окруженный полями. Беглец укрылся под раскидистым деревом. Лезть на него он не стал, ибо, несмотря на несчастное свое положение, до боли ясно понимал, до чего это выглядело бы смешно, а, подобрав рясу, сел, прислонившись к стволу. Дул легкий и приятный ветерок, пот лил с Жуноя градом, он с ног валился от усталости и ужасно хотел спать: всю ночь бедняга шагал и совсем не выспался. Узелок с сухарями лежал рядом.

Отдышавшись, Жуной попытался привести в порядок сбивчивые мысли. Неподалеку блеяли козы и лениво щипали травку тут и там, как будто и на них распространялась господствующая на бедном подворье апатия. Монах с трудом привстал и, прячась, так что видны были одни глаза, стал наблюдать за входом в дом.

Наконец-то: из дома вышла женщина в широкополой шляпе и с корзиной в руке. За ней неохотно плелся тощий пес. Одним рывком Жуной сорвал с себя рясу (Господи, прости меня), обмотал рясой узелок и сделал сверток. Потом помчался к дому. Женщина уже скрылась вдали. Ну и вид у тебя теперь, трусливый монах, полуголый, в грязной рубахе и мятых, дырявых, как лейка, кальсонах, запыхавшийся, как шелудивый пес! Видела бы тебя теперь монашеская община, твои подопечные из обители или епископ со своей кликой, лопнули бы от смеха!

Открыв дверь, он вошел. Внизу, в сенях, смотреть было не на что. На полпути вверх по лестнице у него между ног, шипя, прошмыгнули две кошки, и все стихло. Он вошел в спальню: в мутном зеркале шкафа отражалась заправленная кровать. Фра Жуной закрыл глаза и выдвинул нижний ящик: там лежали истертые, ни на что не похожие лохмотья. Повернувшись, чтобы выйти, он увидел в углу в кресле застывшую от ужаса бабку: та не сводила с него глаз. Монах неуверенно улыбнулся, подошел к ней, неуклюже вынул из своего узелка кусок хлеба побольше и осторожно, как освященную облатку, положил ей в руки. Потом поцеловал старуху в лоб: