Книга Книга Фейшеса, страница 144 – Жауме Кабре

— Да не сведет нас гордыня с пути покаяния на тропу самоубийства. – Перед глазами фра Жуноя стоял туман, с него градом катился пот, а горло пересохло. – Да не затмит путь святости чрезмерная строгость. Вообразите, отец мой, какую бессмыслицу нес этот заблудший человек, ведь избранная нами жизнь и состоит в строгости, в умерщвлении плоти, монсеньор, то есть отец мой. А потом он принялся задавать нам вопрос за вопросом, конечно не ожидая от нас ответа, что важнее – бить собственное тело плетью или дарить улыбки тем, кто рядом? Что лучше – истязать себя власяницей и получить заражение крови или протянуть соседу руку помощи? Разве молчание не выражает иногда презрение к ближнему, а не святость? Фра Жуной вывернул всю душу наизнанку и говорил такие вещи, обсуждать которые не решался еще никогда и ни с кем, однако в голове его образ новиции, умершей бессмысленной смертью, мешался с воспоминаниями о том, через какие пытки прошли эти две девушки вдали от всех, в кельях над залом капитула, как они плакали от раскаяния и страха, неся епитимью за свой грех… Мать Ирене, вопреки уставу, косилась на аббатису, удивляясь, что та не заставит священника замолчать и прекратить полную нелепостей проповедь, в которой, если хладнокровно поразмыслить, встречались вполне разумные мысли. Доротея, потупив взор, глотала желчь. Она не знала, прервать его или дать ему выговориться. Я ничего не понимала, передо мной зияла пустота, отец мой, как будто я утратила способность принимать решения. Наверное, его кощунственные и еретические речи в святом месте привели меня в ужас, отец мой, так это было возмутительно.

— Итак, – подытожил патер Рубинатс, глядя на чопорную монахиню в белой рясе и с ледяным голосом, – вы считаете, преподобная настоятельница, что нашего пристального внимания требуют, во-первых, отрицание дьявола; во-вторых, разглашение тайны исповеди… За эти провинности его уже наказали, мать аббатиса.

Она украдкой покосилась на дверь в келью духовника, будто опасалась появления дикого зверя. Инквизитор продолжил:

— Публичное отрицание ценности покаяния перед монашеской общиной.

— В часовне, во время мессы.

— Верно.

— Нет, я бы сказала иначе, отец мой: распространение идей, противных духу Ордена, с целью сбить моих дочерей с верного пути. И недостойное священнического сана окончание литургии.

— При всем моем уважении, преподобная аббатиса, о намерениях мы судить не можем.

— Однако пожинаем их плоды.

Это были не пустые слова: заключительная часть мессы действительно прошла сумбурно. Вдоволь накричавшись и подведя проповедь к концу, отбросив страх, Жуной глядел на себя со стороны и чувствовал, что обрел новую свободу. Он казался себе одиноким героем, борцом за правду и благодарил Бога за обретенную силу. На «Свят, Свят, Свят»^[81] озноб пробежал по спине: за ним следили враги. При возношении Чаши руки дрожали, а после слов «блаженны званные на вечерню Агнца» ему почудилось, что община не ответила, и тишина была приговором. Однако ни в собранных впоследствии свидетельствах, ни в показаниях, ни в отчетах никто не указал, что, когда фра Жуной обернулся со Святыми Дарами в руках, чтобы начать причащение общины, аббатиса монастыря Ла-Рапита Цистерцианского ордена строгого соблюдения обета бедности, преподобная мать настоятельница Доротея Грасмирская, не встала с места и не подошла к нему, чтобы причаститься Святых Тайн. Жуной замер у решетки с Телом Христовым, не смея взглянуть за нее. Ни одна монахиня, в страхе следуя аббатисе, не поднялась. После вечной минуты, раненный в зарождающейся гордости мученика, он снова подошел к алтарю и убрал Дары в дарохранительницу. Тридцать девять душ обливались слезами.