Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
К несчастью для фра Жуноя, приходским священником в Калейте оказался человек нелюдимый и угрюмый, под стать ему самому. Он не умел ни смотреть в глаза, ни разговаривать о чем-либо, кроме охоты, и вдобавок ровным счетом ничего о музыке не знал. В тамошней церкви не было ни органа, ни фисгармонии, да и нужды в них не имела горстка прихожан, зевавших перед алтарем по воскресеньям. Узнав о печальном исходе путешествия, сестра Маргарида рассказала ему, что дед Паскуаля делал чудесные свирели и, возможно, внук, хоть и стар, когда-то перенял ремесло. И умолчала о том, что в четырнадцать лет влюбилась в двадцатилетнего красавца-пастуха, который, играя, открыл ей секреты жизни, трав, тишины, человеческих глаз. Но Паскуалет женился на Маргариде из Калейта, из семьи Понс, и, даже не обернувшись, чтобы попрощаться, голубоглазая девочка утерла скупые слезинки и с накопленной мудростью ушла подметать дальний монастырь. По воле злой судьбы в новициате ей дали имя Маргарида. Впрочем, об этом не знала даже святая Мартина. Давно минувшие дни жили только в памяти сестры Маргариды из Фредеса, единственной монахини в обители Ла-Рапита, которая постоянно нарушала тишину. Никто не был на нее в обиде: бедняжка давно выжила из ума, того и гляди уснет вечным сном. Как-то раз во время исповеди фра Жуной открылся ей: спросил, не кажется ли ей, что все они перестарались, запутались в словах и сделали умерщвление плоти целью. Не слишком ли тут увлеклись самоистязанием, которое не имеет никакого отношения к евангельскому учению. К тому же подобное поведение противоречит здравому смыслу, потому что, если монахиня разболеется в таком захолустье, положение может сложиться безвыходное. Белесые глаза сестры Маргариды рассмеялись, и она ответила только: «Не будьте малодушны, отец Рамо, – ошиблась именем, а может быть, эпохой. – Мне за сто лет, а я свежа, как роза». И фра Жуною пришлось замолчать. * * * Утреня, полуночная служба в Ла-Рапите, начинается в свой час. Это одно из самых тяжелых испытаний в жизни монахинь: едва они успели задремать, как раздается неумолимый колокол сестры Эудоксии, зовущий в часовню. Снаружи сова торопливо ухает, тысячи насекомых гудят в ночном восторге. Летучие мыши из пещеры бастиды мечутся над темным зданием, неся привет обитателям Адовых Врат. Крот робко высовывает нос из-под рожкового дерева, словно боится встретить аббатису. Издалека филин подтверждает свое присутствие резким свистом, на миг заглушая треск сверчков, которые мгновенно возобновляют вечный диалог со звездами. Если не пал туман, как в тот год, под конец зимы. Тогда острый холод рапитской ночи заставляет зверей умолкнуть, монахинь – дрожать, спеша через клуатр, и покрывает инеем голые стены часовни. Полночный туман не рассеивается до Первого часа, а то и до Третьего, и кающиеся знают: заснуть снова будет трудно. А в полдень – жара; таков климат Ла-Рапиты. Сестра Эудоксия служит привратницей много лет; она встает чуть раньше, чтобы звонить. Ни дня не пропустила. Привычным жестом зажигает масляную лампу – редкость в Ла-Рапите, тепло одевается, выходит из кельи и направляется к колоколу. Ждет пару минут, ощущая, что, кроме нее, все в монастыре еще спят: эта мысль втайне наполняет ее гордостью. Как только пробили хриплые часы у колодца, сестра Эудоксия дергает веревку. Настойчивый, резкий звон разрывает ночное безмолвие, не стихая, пока она не увидит огонек свечи, в свете которой вырисовываются очертания колонных арок клуатра. Поспешно идет туда, ставя лампу в угол так, чтобы слабый свет удлинял тени монахинь, закутанных в одеяла, идущих к часовне. В ветреные дни свечи бесполезны, и остается лишь тусклый свет лампы Эудоксии. Пока сестры входят и рассаживаются – у каждой свое место на скамьях, но без личных кресел, – Эудоксия с ризничей, сестрой Розой, зажигает алтарные свечи. |