Книга Нерушимые обеты, страница 65 – Мария Акулова

Полина не знает, специально ли отец называет ее именно так, но передергивает. Кажется, будто там, в подвале, приехав поглумиться над её Гаврюшей, услышал. И сейчас глумится, но уже над ней.

— Я не просила ни о чем, кроме одного – принять мой выбор. А ты…

— А я просил тебя об одном: не делать, Поля, глупостей. Тогда просил… Сейчас просил… А ты на доверие всегда отвечаешь наглостью…

Последнее слово Михаил практически выплевывает. А Полине опять улыбаться хочется.

— Доверие? Вот это ты называешь доверием? – она тянется к фотографиям, трясет их и бросает обратно на стол.

Молчит о том, что наглость – это любить. Её отец считает так.

— Я сегодня съеду. Можешь распоряжаться квартирой, как считаешь нужным. Пусть юристы оформят передачу имущества – я всё подпишу. Машина мне тоже не нужна. Мне ничего не нужно. Я нагло хочу жить.

Горько, что разрыв связей с отцом звучит, как выход из бизнеса. Но поздно закрывать глаза на правду – так было всегда. С самого детства, в котором она ещё тянулась за любовью. Еще там что-то сбойнуло. Что именно – неясно и разбираться поздно, но семьи у нее нет. А её нет у семьи.

— Я тебе не прощу то, что ты с нами сделал. Я люблю Гаврилу. Любила и буду любить. Ни одному твоему слову о нем больше никогда не поверю. Я буду с Гаврилой, как бы ты к этому ни относился. А сейчас уйди, пожалуйста. Дай мне спокойно собраться. Вычеркни из завещания. Возьмите с мамой ребенка из детского дома. Мальчика. Может хоть в чужого сможете не просто инвестировать, но еще и полюбить.

Продолжать разговор Полине совсем не хочется. Чай пить отец не станет. Она обходит его и движется в сторону коридора. Хочет открыть дверь, проводить гостя.

Как бы она ни была уверена в своей правоте, на душе всё равно гадко. Помыться бы.

Но Полина не успевает выйти их кухни. Сначала чувствует боль в кисти, потом ее дергает и больно вбивает спиной в стену.

На шее сжимаются пальцы.

Сжимаются по-настоящему. Так, что воздух поступает с трудом, а зрачки расширяются от страха.

Отец стоит совсем близко. Смотрит сверху вниз и не собирается ни улыбаться, ни кокетничать.

Из него ушли полутона. Чистая злость. Агрессия. Решительность.

— Пусти… – Полина шипит, цепляясь пальцами в его руку.

Но её просьбу никто не исполнит. Отец просто напоминает, что она – пылинка. Не соперница. Никакая не равная. Он может её физически раздавить. Морально тоже.

— А ты не дергайся, Полюшка… Не дергайся и слушай внимательно… – в его голосе притворное спокойствие и даже нежность, от которых у Полины мороз идет по коже. – Ты мне не указывай, и на рожон не лезь… Вероятно, за восемь лет подзабыла, да, с кем дело-то имеешь? Подумала, что всё тебе прощается?

Это вроде бы вопрос, но ответа отец не ждет.

Немного склоняется, приближаясь своим лицом к её лицу. У Полины по коже мороз идет от ощущения собственной беспомощности.

— Ты что удумала, а, Поль? Ты решила, что вот так просто можно мотнуть хвостом, характер показать? Ты что, думаешь, я глотну?

Пальцы отца сжимаются сильнее, Полина накрывает паникой. Она дергается, но результата нет.

Шею сломает – скажет, что так и было. И все поверят…

— Ты вроде умненькая у нас, образование хорошее получила, а дурочка такая… – мягкое «дурочка» совсем не смягчает. – Меня тогданичего не остановило. И сейчасне остановит. Меня унижать нельзя, Поль. Даже дочери… Родной. Ты что, думаешь, мне тогда твою псину жалко не было, а теперь пожалею? Я же небывалый гуманизм проявил. Не грохнул его. Так… Попугал немного… Оклемался, сука… Оклемался… Ребеночка жалко, конечно. Но кто ж вам виноват, что предохраняться не научились?