Книга Моя тюрчанка, страница 329 – Степан Сказин

Я потерял Ширин. Я потерял Ширин. Я. Потерял. Ширин.

Порой мне хотелось кричать. Выть по-волчьи. Как кошка, царапать стену, пока из-под ногтей не закапает кровь. Бросить в пустоту: «Где, где моя милая Ширин?!.. Верните мне ее!..».

Самым тяжелым было то, что я ни малейшего понятия не имел о том, что сталось с милой после того, как железные ворота «спецмеда» закрылись за машиной, увозящей мою девочку. Должен ли я оплакивать Ширин как покойницу?.. Или моя девочка – живая – возвращена в Западный Туркестан, в рабство к родителям, которые чуть подложат дочку под жирного, как боров, старика ишана?.. Этот второй вариант был еще невыносимее первого.

По ночам, отбросив скомканное одеяло, я ворочался – не в силах заснуть. (Трудно спать, если и явь напоминает дикий ужасный сон). Только под утро я забывался слабой дремотой. А открыв глаза –

спрашивал себя: жива или мертва моя Ширин?..

Электронные письма, которые я отправил в «спецмед», в администрацию президента и министру здравоохранения – остались без ответа. Обращаться в высокие инстанции было столь же бесполезно, как приносить цветы и вяленое мясо в жертву глиняным идолам. До моей трагической любви, до всех моих страданий – никому нет дела. Никому. И в первую очередь – государству. Оно – как горный орел, сидящий на недоступной вершине. Что царю пернатых до ничтожной улитки, медленно ползущей по дну ущелья?.. Будь я богатеньким, сдающим четыре квартиры, рантье, способным нанять ушлого адвоката для защиты своих интересов, или преуспевающим предпринимателем, исправно платящим налоги в казну, тогда бы государство еще озаботилось бы моими проблемами. А так – улитка и есть улитка.

По понедельникам я послушно являлся в психдиспансер. Моя воля была сломана, я просто выполнял то, что мне сказали. Смирной овечкой я показывался своему лечащему врачу. Буйвол-психиатр встречал меня то ли снисходительной, то ли издевательской улыбкой – показывал лошадиные зубы. Поправив очки, заглядывал мне прямо в лицо. Я кожей ощущал дыхание мозгоправа; от эскулапа – по-моему – пахло чесноком. Я морщился, а психиатр переходил к расспросу:

— Ну что, мой юный друг?.. Выкладывай дяде доктору все начистоту. Не преследует ли тебя навязчивое желание кого-нибудь убить?.. Не тянет ли попробовать сырую человечину?.. А вареную?.. Жареную?.. Не кажется ли тебе, что телевизор, телефон, холодильник – за тобой следят?..

С опущенной головой, я отвечал на все вопросы:

— Нет. Нет. Нет.

Мне было очень неуютно от пристального взгляда психиатра. Я чувствовал себя беззащитным –

как зимой ты беззащитен перед холодом, проникшим под одежку.

— Ну а какие у тебя жалобы?.. – интересовался мозгоправ.

— Плохой сон… И аппетита нет… – выдавливал я, чтобы хоть что-то ответить. Тем более, что со сном и аппетитом у меня действительно была беда.

— Да-с… – постукивая шариковой ручкой по столу, многозначительно бросал психиатр. – Увеличить тебе, что ли, дозу снотворного?.. Но так ты снова попытаешься травиться?..

Я таскал свои рассыпающиеся кости и в полицейский участок. Там мною занимался худой, как вытянутый дождевой червь, офицер и с красными лампасами на штанах и в неизменной широкой фуражке.

— Ну что, пацан? – взгляд полицая был не менее острый, чем у психиатра. Ни дать, ни взять – отточенный меч. – Еще не собрал у себя на квартире всех нелегалов района?.. Не сдаешь комнату под бордель с азиатскими кошечками?.. Гляди: нагрянем к тебе с облавой…