Книга Моя тюрчанка, страница 277 – Степан Сказин

Не это ли произошло и с нами?.. Мы хотели жить, никого не трогая, довольствоваться малым. Просто есть за одним столом да засыпать и просыпаться вместе. Но и такая скромная мечта, с точки зрения злого общества, была дерзким вызовом, чуть ли не восстанием Емельяна Пугачева. Недееспособный псих – вместо того, чтобы грезить о женитьбе на инородке – должен тихо, как лягушонок, сидеть дома и глотать свои таблетки. А приезжая девчонка – «чурка», «азиатка», «нерусская» – пусть благодарит своего Аллаха за то, что вообще попала в Расею, и удовлетворится местом уборщицы или посудомойки, работающей без всякого трудового договора и продления визы; а сцапает миграционная полиция – ты сама виновата.

Я и моя милая попытались побороться за лучшую участь – но проиграли. Это нас спихнули с палубы, чтобы мы утонули в клокочущем пенном водовороте. Убить себя – это последний способ не покориться. Да, мы потерпели поражение в жизненной битве – но вы не заставите нас напялить обшитые бубенчиками пестрые шутовские костюмы и исполнять роли никчемного ментального инвалида и замордованной нелегалки, трясущейся при одной только мысли о миграционной полиции. Мы не будем танцевать в вашем балете, а с гордо поднятыми головами сойдем со сцены…

— Смотри!.. – моя милая потянула меня за рукав. На этот раз она указывала не на уток в пруду, а на торчащее по ту сторону водоема толстое высокое дерево. Я заметил в ветвях какое-то движение.

— Смотри, смотри же!.. – повторила Ширин.

Я пригляделся: с ветки на ветку перелетал маленький серый зверек с длинным распушенным хвостом. Белка!.. Я аж вздрогнул от неожиданности. Только что я рассказывал любимой, как в детстве ревел из-за того, что мы с мамой в ботаническом саду не встретили белку. И стоило нам с моей девочкой об этом поговорить, юркая животинка объявилась, тут как тут. Я не суеверен, но в появлении белки мне померещился некий символ. У какого-то восточноазиатского народа (может быть, у японцев) в ходу афоризм: «Только скажешь: «Лиса!..» – как появляется лисья тень». Получается, с белками это тоже иногда работает.

— Сбылась твоя детская мечта: ты посмотрел на белку, – улыбнулась моя милая.

— Да. Мечта сбылась. Увидеть белку – и умереть, – грустно пошутил я, моргнул – чтобы стряхнуть слезу с ресниц, и невесело рассмеялся.

Ширин подхватила мой горький смех. Тыльной стороной ладони она размазывала слезную влагу по щекам. Потом моя девочка упала мне на грудь. Мы обнялись – и разом заплакали. Смех и плач по поводу нашей неумолимо надвигающейся смерти – по-видимому и означали, что мы готовы сказать жизни «прости».

После лесопарка мы посидели немного в бистро – запили зеленым чаем, со странным ароматом какой-то врачебной настойки, пирожки с картошкой и капустой. По дороге домой завернули в магазин – купили немного сахару в кубиках и пакет молока. («Смерть смертью, – снова отпустил я шутку, от которой щемило сердце, – а кофе с молочком и сахарком мы еще попьем». Меня отчего-то подбивало острить на такую несмешную тему, как наш скорый уход в небытие. Возможно, так я заглушал свой страх).

Вечер только начинался, когда мы переступили порог квартиры. Привычные стены показались мне камерой осужденных на казнь; здесь мы будем коротать свои последние часы. Ширин стояла понурая. Уголки ее губ были опущены. Конечно, она думала о том же, что и я – о том, что завтра мы будем мертвы.