Книга Моя тюрчанка, страница 180 – Степан Сказин

А то, что мое разыгравшееся воображение подбросило мне насчет съемщицы-Золушки – вообще невозможно. Во-первых, нам с Ширин хорошо вдвоем. «Мой дом – моя крепость». Квартира – это наша пещера, в которой мы, как троглодиты от ледяного ветра и дождя, укрываемся от всех проблем и невзгод. Когда у нас в стенах повисает тишина – слышно, как тикают старомодные часы и как колотятся наши сердца. Нам с любимой не нужно присутствие постороннего третьего. Во-вторых, как бы жизнь ни прижимала нас к ногтю, нам пока рано превращаться в рантье и зарабатывать на хлеб с колбасой таким позорным способом, как «монетизация квадратных метров». В конце концов, я получаю инвалидскую пенсию, на которую мы не первый месяц кое-как перебиваемся. А моя милая вот-вот устроится на работу и тоже будет приносить в нашу общую копилку какую-никакую копеечку. Сдавать жилплощадь – это для дряхлых, высушенных, как таранька, бабушек и дедушек, которым не хватает на лекарства. Нам – молодежи со здоровыми руками и ногами – как-то стыдно пиявкой присасываться к кошельку квартиросъемщика.

И в-третьих – ни я, ни Ширин просто-напросто не годимся на роль арендодателей-квартирохозяев. Я нафантазировал себе, что буду навязчивой тенью следовать за съемщицей, выключать за Золушкой свет в коридоре, выносить девушке мозг по поводу жирных пятен на плите, расхода воды и т.п. Так и должен вести себя настоящий квартирный жук-хозяйчик. Но мы-то с моей любимой совсем не таковы!.. Мы слишком деликатные, чтобы изводить кого-то мелочными придирками. И сваливать уборку на съемщицу моя милая ни за что бы не стала. А сама бы выбивала пыль из ковров, протирала влажной тряпкой полы и отмывала бы плиту от жира. Нет, нет – из нас не выйдут брюзгливые алчные квартирохозяева!.. Если съемщица задержала бы плату за комнату, у нас и тогда бы не повернулся язык для решительного требования («гони наши деньги, коза!») или даже просто упрека.

Вполне вероятно совсем другое развитие событий. После всех наших мытарств любимая устроится то ли официанткой в кафе, то ли консьержкой в парадную элитного дома, то ли кассиршей в супермаркет. И на работе подружится с другой хорошей приезжей девушкой – тоже тюрчанкой, а может быть таджичкой, сибирячкой, калмычкой. Как-то приятельница обмолвится о своих проблемах с жильем: мол, снимаю угол в одной комнате с многодетной семьей – спать не могу от шума и гама, поднимаемых детишками, и от никогда не выветривающегося запаха стираных и нестираных пеленок; а теперь и оттуда выгоняют: соседи по подъезду пожаловались в полицию, что на лестничной клетке и в лифте часто сталкиваются с «подозрительными нерусскими». Тронутая бедой подруги, Ширин пригласит: «А пойдем-ка жить к нам».

Для этого моей милой даже не пришлось бы советоваться со мной. Она знает: я люблю ее, и одобрю какой угодно ее великодушный поступок. Если бы из-под расколовшейся земли явился сам великий и ужасный индийский бог смерти Ям, пророкотал бы, что жить мне осталось без года неделю и дал бы мне бланк, чтобы я записал свою последнюю волю, я бы поставил в пустом бланке подпись и отдал бы бланк моей девочке. Пусть Ширин сама напишет от моего имени все, что посчитает нужным – настолько я доверяю своей яркой звездочке.

Ни я, ни моя милая и не подумали бы брать с приятельницы Ширин деньги за проживание. С друзьями так не поступают!.. Мы бы складывали деньги в общую кучку, делили бы завтрак, обед и ужин на троих и жили бы почти коммунистической общиной – Томасу Мору и Роберту Оуэну на зависть. Спальню с широкой кроватью занимали бы я и моя девочка, а в маленькой комнате свила бы себе уютное гнездышко приятельница, которой мы помогли бы перевезти вещи с прежней квартиры.