Книга Моровое поветрие, страница 204 – Рита Хоффман

Лука ушел в лес, хотя совсем недавно мечтал только о том, чтобы никогда в него не возвращаться. Скрылся от чужих глаз, брел вперед, желая не то в одиночестве побыть, не то заблудиться так, чтоб не нашли.

Злился, конечно, но не на кого-то, а на Долю, что в узел скрутила его жизненный путь.

Он не мог говорить о своей слабости с кем-то из стаи, пытался выглядеть уверенным и серьезным, но в душе так и остался щенком, голодным до приключений, желающим весь мир посмотреть. Там, в катакомбах под Ясностаном, он мечтал о бескрайнем небе над головой и сладкой свободе, а вырвавшись, снова угодил в плен. Только теперь его мятущийся дух не клетка сдерживала, а чужие обычаи.

Чужие.

Родными волкодлаки ему не стали. Родство – это ведь не про кровь, не про сущность волкодлачью, а про пережитые вместе горести, про слабость, которую не стыдно показать другому, про спину, которую ты снова подставишь, даже если уже вонзали в нее нож.

Хмыкнув, Лука покачал головой.

Это ж надо, как его жизнь изменилась! А ведь прожил всего ничего – от зимы до зимы.

Выть хотелось от несправедливости. Почему, почему он должен оберегать чужих детей, чужих любимых, чужих стариков, чужие обычаи?!

Он сжал кулаки и уставился в раскинувшуюся перед ним заснеженную чащу.

«Никакой ты не ржавый меч, – прорычал звучный голос в его голове, – и пленить тебя никто права не имеет! Ты был рожден свободным для великих дел, как и все твои братья и сестры, позабывшие о своем предназначении!»

И Лука вдруг увидел, да так ясно, череду рождений и смертей, и звездную пыль, и сражения. Увидел могучих людей, а за их спинами – не менее могучих волкодлаков. Из их ноздрей пар вырывался, окровавленные пасти пузырились пеной. Они взрывали землю лапами, рычали, взывая к его внутреннему зверю, и их зов был наполнен дикой свирепостью. Непокоренные, но смиренные, свободные, но преданные, они взирали на Луку с насмешкой, словно перед ними стоял не равный им волкодлак, а домашний пес.

Под тяжестью звериных взглядов Лука не склонился, выпятил грудь и оскалился.

И вдруг понял, что следует делать.

Снег выпал, все вокруг затянуло белой пеленой. На ветвях разлапистых елей искрились снежинки, их блеск слепил глаза. Ночная вьюга замела протоптанную к избе дорожку, и Ярине пришлось взяться за лопату. Она работала споро, радуясь наступившей зиме; ее щеки раскраснелись, даже блеск глаз вернулся, словно и не пропадал после ночи, изменившей всю ее жизнь.

Ярина посмурнела, вспомнив вой ветра и раскаты грома, а особенно – золотые глаза, горевшие нездешним огнем.

Она доверилась этим глазам, а они ее предали.

Выпрямившись, Ярина разогнула натруженную спину. Взгляд против воли устремился к лесу. Там, среди вековых деревьев, лежала Душица, принятая матерью сырой землей. Хотелось верить, что, освободившись от безумной сестры, она обрела покой.

— А ты все трудишься.

— Не тебя же ждать, – пробурчала Ярина, отворачиваясь от леса.

— Я спал, не ворчи.

Вереск мягко отнял у нее лопату и принялся убирать снег с дорожки. Ярина глядела на него и никак не могла понять: как так вышло, что рядом с ней был десяток сестер, а остался лишь один черт?

— Снова тоскуешь? – спросил Вереск.

— А как же. Без Бурой стало совсем худо.

Медведица ушла спать, Ярина ее отпустила. В душе надеялась, что Бурая вернется весной, но пообещала себе не звать ее. Дикий зверь заслуживал свободной жизни, негоже ему за человеком увиваться и во дворе сидеть, как псу какому.