Книга Быль или небыль, страница 12 – Рита Хоффман

Лицо его перекосило от ужаса, светлые волосы налипли на потное лицо.

Девица.

Он мог отпустить ее, мог сделать вид, что не заметил скорчившуюся фигурку, но ее сила манила, пахла медом и орехами. Не гнилью смердело от девчонки, а добротной, крепкой волшбой.

— П-пощади… – пробормотала она, выставив руки перед собой. – Пощади!

Когда он обнял ее, девица расплакалась. Хрупкое тело дрожало, а сердце билось как у птички. Все они одинаковы, когда со смертью лицом к лицу встречаются: пропадает спесь, будто ее и не было, от заносчивости ни следа не остается.

— Что же ты, сестрица, – хрипло сказал он, нежно убирая влажные пряди с красивого лица. – Неужто не узнаешь меня?

И в то мгновение, когда ее глаза расширились, когда на дне черных провалов зрачков появилось узнавание, он вонзил в белое горло нож и рывком перерезал его от уха до уха.

В награду сестрица получила поцелуй, ставший, должно быть, и первым, и последним. Расправив плечи, он оттолкнул безжизненное тело ногой и покинул ложницу, а после и избу.

Молчала деревня. Никого не осталось во дворах: ни скотины, ни псов, ни людей. Только продолжал выть ветер, заменивший умершим плакальщиц. Лежали тела и тут, и там – кто навзничь упал, кто набок завалился. Вся пролитая кровь на одних руках осталась, на тех самых, что выводили теперь старые символы на земле.

— Да будет так, – прошептал он, сдувая пыль с кончиков пальцев.

Огонь занялся на нескольких крышах сразу, ветер разметал горящую солому, пламя перекинулось на соседние избы. В считаные мгновения пожар охватил деревню, дома полыхали погребальными кострами, а он стоял, смотрел на дело рук своих, и кривая ухмылка трещиной расходилась по суровому лицу.

На обратном пути ему повстречался молодец. Он бросил повозку, сорвал шапку с головы и крикнул:

— Это что ж творится-то, а?! Утром уехал, все цело было! Ты оттуда едешь? Что видел? Живые остались?

Он смерил молодца тяжелым взглядом, медленно спешился и вкрадчиво спросил:

— Так ты из той деревни родом?

— Да! А ты…

Острый нож вспорол тонкую шею, молодец повалился на землю.

Убийца стряхнул кровь с лезвия, убрал его в ножны и сказал:

— Я тоже.

Помню тяжесть меча в руке и неистребимую веру в праведность собственного гнева. Помню высокую траву, что щекотала ладони, и застывшую в небе луну, словно приколоченную к небосводу. Я не прятал оружие, нес его с гордостью и чувствовал Его присутствие – окрыляющее, дарующее покой душе. И когда лес сомкнулся за спиной, страха я не испытал, лишь выдохнул сквозь сжатые зубы и направился туда, откуда пришли все мои беды.

Когда тьма поглотила звезды, не испугался тоже, лишь перехватил рукоять меча и начал молиться, надеясь стать Его избранником, надеясь увидеть, как к лезвию снисходит то самое пламя, что опаляло всякую нечисть. Но Он медлил. А я все еще не боялся.

Источник заразы, червоточина, стояла там, у камня, глядела прямо на меня своим невозможным пропащим взглядом, и весь свет, что давала луна, сжимался до тонкого луча и исчезал меж ее приоткрытых губ. Она пила его, и серебряные капли стекали по подбородку, падали на грудь, расцветали кровавыми маками на белоснежном полотне сарафана. Пачкали его. Оскверняли. Уродовали.

Мне бы уйти, но последний шаг уже сделан. И меч занесен. И нет ни небесного огня, ни ободряющей руки на плече. Только дыра там, где было сердце. И темнота вокруг.