Книга Двор призрачных сердец, страница 81 – Элис Нокс

Воздух в комнате был неподвижным, тяжёлым, наполненным теплом от летнего воздуха. Но через аромат лаванды от постели, через запах сандала и дыма, пропитавший всю комнату, пробивалось что-то ещё.

Мускус.

Лёгкий, едва уловимый, но явственный для обострённых чувств моего нового тела.

Запах возбуждения.

Понимание ударило как ледяная волна, накрывшая с головой, лишившая воздуха.

Нет.

Он не может.

Не посмеет.

Но ещё один звук разбил надежду на то, что я ошибаюсь.

Тихий стон, подавленный, сдержанный, но явственный — как будто он пытался удержать его внутри и до конца не смог.

Шорох усилился. Движение ритмичное, медленное, осторожное.

Боги! Он правда это делает.

Он удовлетворял себя.

В моём теле.

В дюйме от меня, думая, что я сплю.

Или...

В моём животе началось тепло. Почти незаметное сначала, как предвестник, как первая искра, вот-вот разгорающаяся пожаром.

Лёгкое покалывание. Странное, непривычное, пугающее в своей новизне.

Нет, прекрати, игнорируй это.

Но тело не слушалось.

Покалывание усилилось, превратилось в жар, растекавшийся по телу. Я чувствовала — с отвратительной, унизительной ясностью — как кровь устремляется туда, где у меня никогда ничего не было, где сейчас жило его тело, его плоть, его проклятая физиология, не дававшая мне покоя с того самого момента в купальне.

Кровь наполняла, растягивала, отвердевала плоть, не принадлежавшую мне.

Между ног начало медленно, но неумолимо меняться.

Мягкость превращалась в упругость. Упругость — в твёрдость. С каждой секундой, с каждым ударом сердца она нарастала. Кровь пульсировала, наполняя то место, которое я отчаянно пыталась игнорировать.

Я инстинктивно сжала бёдра, напрягая мышцы, пытаясь остановить, подавить, заставить это прекратиться. Как будто сжатие мышц могло остановить этот процесс.

Бесполезно.

Твёрдость увеличивалась, несмотря на все мои попытки. Настойчиво и требовательно давила на ткань штанов изнутри. Пульсировала в такт сердцебиению — тяжело, ритмично, как второе сердце, бившееся там, где его быть не должно.

И с ней пришла боль.

Боль нужды. Глубокая, тупая, ноющая, растекавшаяся от паха вверх к животу, вниз к бёдрам. Боль, обещавшая облегчение, если только дать ей то, чего она требует.

Тело требовало прикосновения, давления, движения, разрядки — всего того, что я не собиралась ему давать. Ни за что и никогда!

Штаны стали почти нестерпимо тесными. Ткань давила, сковывала, и каждое случайное движение — дыхание, заставлявшее живот подниматься и опускаться, непроизвольное напряжение мышц — отзывалось вспышкой ощущений. Мучительных, дразнящих, обещавших облегчение, которого не будет, потому что я скорее умру, чем снова коснусь себя там.

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла. Вцепилась в одеяло, скрученное вокруг меня коконом, сжала ткань в кулаках так, что пальцы заломило.

Не думай об этом, игнорируй, оно само пройдёт.

Но как игнорировать то, что растёт, твердеет, болит с каждой секундой сильнее? Как игнорировать то, что пульсирует в такт каждому удару сердца, напоминая о себе снова и снова?

Дыхание Лиса участилось. Движение ускорилось — едва заметно, но достаточно, чтобы я это услышала. Постель под ним тихо заскрипела — ритмично, безжалостно честно в том, что происходило.

Ещё стон. Громче предыдущего. Он больше не сдерживался, или не мог, или не считал нужным.