Книга Двор призрачных сердец, страница 347 – Элис Нокс

И однажды её песня привлекла того, кто не должен был её слышать.

Из воды вышел он.

Высокий, широкоплечий, с кожей цвета бронзы — мокрой и блестящей в солнечных лучах, что пробивались сквозь листву. Чёрные волосы, длинные и тяжёлые, прилипли к плечам и спине. Фиолетовые глаза сияли — яркие, полные дикой, первобытной силы. Рога закручивались назад, подобно волнам на гребне шторма, а уши заканчивались изящными, остро заточенными кончиками.

Ткачиха замолчала на полуслове и замерла, глядя на него с изумлением и страхом.

Это был левиафан, один из древнего народа, что смертные боялись называть по имени, шепча лишь «морские демоны» или «дети бездны».

Молодой, прекрасный, как все его рода. В воде его тело было иным, чешуйчатым, змеиным, чудовищным, способным вырасти до гигантских размеров, но здесь, на берегу, он выглядел почти обычным мужчиной фейри.

Почти.

Он шёл по воде, как по твёрдой земле, и капли стекали с его обнажённой кожи, искрились в утреннем свете, словно жемчужины.

Она замерла.

Он тоже.

И мгновение между ними растянулось до вечности, полное чего-то тяжёлого, неизбежного, будто сама судьба, что она ткала столько лет, вдруг обернулась против неё.

Он смотрел на неё долго, не мигая, и в фиолетовых глазах плескалось что-то голодное, жадное — нечто, что заставило ткачиху отступить на шаг, прижав ладони к груди, точно пытаясь защититься от взгляда, что раздевал её, проникал под кожу, видел не тело, а саму суть.

— Он был молод, горяч. Не знал, что значит отказ. И когда увидел её — прекрасную, недоступную, священную — захотел так сильно, что разум помутился.

Он шагнул к ней уверенно, словно хищник, что загнал добычу в угол, — и ткачиха попятилась, качая головой, губы шевельнулись, произнося слова, что должны были остановить его, но он не слушал.

Крепко схватил её за запястье, до боли, до синяков, что останутся на тонкой коже, и притянул к себе.

Она закричала.

Но лес был пуст. Никто не услышал.

— Он соблазнял, льстил. Обещал миры, что подарит ей, если она отдастся. А когда она отказала — взял силой.

Образ размылся, будто само прошлое не хотело показывать то, что случилось дальше, но крик ткачихи эхом прокатился по воде, пронзил меня насквозь, и я зажмурилась, не в силах смотреть, хотя глаза были открыты, а сцена разворачивалась не перед ними, а внутри сознания.

Когда образ вернулся, ткачиха лежала на земле — платье разорвано, волосы растрепаны, лицо мокрое от слёз, что текли бесконечным потоком. Он стоял над ней, тяжело дыша, и в глазах мелькнуло что-то похожее на осознание, страх, что приходит слишком поздно.

Она медленно поднялась на колени, и дрожащие руки сжались в кулаки.

Губы раскрылись, и из горла вырвались слова.

Не просто слова. Проклятие.

— Она говорила на языке, что старше богов. На языке, которым ткачихи вплетали судьбы в полотно мира. И каждое слово было нитью, что обвивалась вокруг него, впивалась в плоть, в кровь, в саму суть его существа.

Голос её звучал — низкий, певучий, полный боли и ярости, что накапливались веками в крови её народа, и слова складывались в пророчество, что нельзя было отменить, стереть, забыть:

— Семя твоё станет проклятием, что пожрёт тебя изнутри.

— Дитя, рождённое от насилия и боли, заберёт твою силу по капле.