Книга Когда ночь крадет солнце, страница 106 – Диана Фэйр

— Спи, маленькая пташка, — голос затихал, а когтистая лапа уже вовсю разрывала кожу меж ребер, желая добраться до сердца. — Спи спокойно. Больше не нужно бороться. Больше не нужно любить. Больше…

Это не было больно. Не было страшно. Кровь все еще была отравлена, тело постепенно слабело без магии, а оболочка — просто груда костей, обтянутая кожей, — не стоила того, чтобы за нее бороться. Фениксы воскресают. Рано или поздно сменяются, знаменуя начало или конец, — просто расходный материал жестокого мира.

И я закрыла глаза, ощутив, какмой собственный конец, наконец настает.

Последнее, что услышала — его крик. Длинный. Разрывающий. Как будто сам мир ломался.

На самом деле — не больше, чем обычно.

Я не могла пошевелиться. Точнее — не хотела. Лениво прокручивала в голове то немногое, что знала о смерти своих сородичей: огонь гаснет, плоть рассыпается, а душа остается на краю, между мирами, чтобы однажды обрести новую жизнь. Вот только души у меня не было с тех пор, как я сама отдала ее вместе с сердцем, аогонь — был.

Он медленно растекался по телу, позволяя сначала просто понять, что оно существует. Легкое, пустое, будто его собрали по частям, обновив особенно пострадавшие, но забыли напомнить, что оно живо. Ни боли, ни тяжести, ни усталости — ничего, что напоминало бы о смерти. Только знакомый аромат дыма и чего-то морозного, едва ощутимый, почти выдуманный, но сердце сжалось.

Здесь.

Где боялась быть, но пряталась каждый раз, когда хотела отдохнуть.

Черные стены, кровать с тяжелым балдахином. Только теперь всё казалось… чище. Ярче. Как будто кто-то убрал пыль с мира. Серые шторы, чуть приподнятые ветром, колыхались, будто дышали. Сквозь них пробивался первый свет утра — не теплый, не золотой, а серебристо-холодный, как лезвие.

Ад наверняка и должен был быть таким. Долгожданным, тихим, где ты существуешь, но ничего не можешь изменить.

Тело не сопротивлялось, когда я попыталась подняться — медленно, будто могла рассыпаться от любого неосторожного движения. Отражение из зеркала в широкой раме, которое я часто разбивала, даже сумело улыбнуться. Абсолютно здоровое, сияющее даже в полумраке копной золотых волос и слишком живым взглядом.

— И правда дура, да? — прошептала я сама себе, накидывая на плечи первую попавшуюся рубашку из шкафа и закатывая длинные рукава. — Опять не получилось умереть? Или вышло слишком удачно?

И тут меня накрыло.

Не боль, не страх — тошнота.

Острая, внезапная, как удар. Я схватилась за открытую дверцу, зажмурившись до звезд перед глазами, но её уже не было. Только спазм в горле, металлический привкус, и запах — его запах, Дариона, который моментально успокоил. Словно ничего и не было — просто наваждение одной глупой птицы.

Но если он жив …

Я бы смирилась. Даже пожелала бы ему счастья искренне и открыто.

Тишина давила. Не просто отсутствие звуков — она была живой. Тяжёлая, вязкая, как смола. Как та тьма, что поглотила словно много веков назад и одновременно — совсем недавно. Я чувствовала, как она обволакивает кожу, проникает в уши, давит на грудь. Страх следовал за ней верным спутником: легкость сменялась едва ощутимой слабостью и тревогой.

Крики раздались в тот момент, когда я подошла к балкону. Холодный воздух ворвался внутрь вместе с ощущением чего-то неизбежного, обжег кожу, но я не дрогнула. Заставила себя пройти вперед и застыла, оперевшись ладонями о каменные перила. Ребра изнутри опалило ласковой волной тепла, но я уже не обращала на это внимания.