Книга Пламенный ягненок, страница 47 – Елизавета Мальчикова

Я влепила себе пощёчину — резкую, хлёсткую — чтобы убедиться, что это не морок. Приглядевшись, я поняла: свет стал ярче, он приближался, и вместе с ним донёсся скрип открываемой двери.

— Отзовись! Кто идёт⁈ — раздался отдалённый мужской голос, смутно знакомый.

— Вы настоящий? — прошептала я, закрывая лицо ладонью от слепящего света лучины.

Лошадь остановилась как вкопанная. Я почувствовала, как последние силы покидают меня, и безвольно рухнула вперёд, уткнувшись лицом в мокрую гриву животного.

Я резко распахнула глаза. Тяжёлое, душное тепло окутывало тело, но под ним я чувствовала лишь тонкую ткань нижней рубахи. В горле саднило так, будто я наглоталась песка, а каждый вдох отдавался тупой болью.

Я села на лавке, свесив босые ноги. Пальцы коснулись нагретых кирпичей печи, и это прикосновение показалось мне настоящим спасением. Комната тонула в полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом лучины. Мой взгляд метнулся в сторону и наткнулся на знакомый силуэт.

Вадим спал на широкой лавке, устроенной прямо на печи. Его укрывало толстое шерстяное покрывало, из-под которого виднелись только спутанные волосы и бледное лицо. Не раздумывая, я вскочила и, пошатываясь от слабости, подошла к нему. Ладонь легла на его лоб.

Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Вадим… — мой голос сорвался на хриплый шёпот.

— Всё хорошо с твоим Вадимом, — раздался за спиной спокойный мужской голос. — Он крепкий. Будет жить, коли Волос того пожелает.

Почему-то этот голос показался мне до боли знакомым. Он царапнул что-то глубоко внутри, заставив сердце пропустить удар. Память, словно испуганный зверь, заметалась в поисках ответа, но мысли путались от болезни.

Не оборачиваясь, я выдавила из себя единственное слово, потому что горло жгло огнём — Спасибо.

Больше я сказать ничего не смогла — боль в гортани стала невыносимой, сводя скулы судорогой.

В повисшей тишине послышался тяжёлый вздох. — Я так ждал этой встречи… — произнёс он с горечью. Я напряглась всем телом, готовая к чему угодно. — Но теперь я не знаю, что сказать тебе, дочка.

Я резко обернулась. На лавке у стены сидел мужчина. Тот самый. Единственный человек на свете, который любил меня, защищал, и которого я считала погибшим. Мой отец.

Слёзы обожгли глаза, но я не позволила им пролиться. Я сглотнула ком в горле и сделала шаг вперёд. — Все эти годы я считала тебя погибшим, — слова прозвучали глухо и горько.

Он кивнул, глядя на меня с невыразимой тоской — Я и сам так считал.

В этот момент Вадим снова застонал во сне, заворочавшись под своим покрывалом. — Выйдем в сени, — тихо сказал отец, поднимаясь с лавки. Его голос не терпел возражений. Он протянул мне свой тулуп и направился к низкой двери, ведущей в холодные сени. Я бросила последний взгляд на Вадима и последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух сеней пробирает до костей сквозь тонкую ткань рубахи.

Я молчала, кутаясь в колючую шерсть тулупа. Отец тоже не торопился говорить, глядя куда-то в темноту сеней. Тишина давила, становясь почти осязаемой, пока он, наконец, не нарушил её сам.

Он медленно закатал рукав грубой рубахи, обнажив предплечье. В тусклом свете, пробивавшемся из избы, я увидела два аккуратных, уже побелевших шрама — след от укуса. Я ахнула, прижав ладонь к губам.