Книга Баба Нюра против каменного века, страница 7 – Женечка Тимошкина

Серый рассвет проступил над горами медленно, неохотно. Я выпуталась из листвы, разминая ледяные ноги, и оглядела наше царство при свете. Внизу лежал лес, без конца и без края, синий от утреннего тумана. Ни дымка, ни следа человека, кроме того страшного, что мы покинули. А чуть выше по склону, за каменным лбом, темнела щель, узкий лаз в скале, и тянуло от него не сыростью, а сухим земляным духом. Пещера. Может, невелика, может, занята уже кем поклыкастее меня, надо проверить. Но если пустует, то вот он, дом. Настоящие стены. То, вокруг чего можно строить жизнь.

Я стояла, обхватив себя руками, в одной сорочке на ледяном ветру, мёртвая старуха в теле молодой бабы, со спящим чужим дитём за спиной, без огня, без ножа, без куска хлеба. И впереди у меня было целое лето и непочатый край работы. Огонь добыть. Воду к дому привязать. Какую ни на есть одёжу справить. Еду. Стены вот эти обжить.

Я глубоко вдохнула колкий весенний воздух и вдруг сквозь запах хвои и талого снега учуяла, на одно короткое мгновение, полынь и клубнику. Откуда им тут взяться, не знаю. А учуяла. И будто кто погладил меня по голове жёсткой, как наждак, ладонью: ничего, девка, прорвёмся.

Ну, раз прорвёмся. Засучивай рукава, баба Нюра. Работы непочатый край.

К пещере я подходила с опаской, как к чужому дому, в котором, может статься, есть хозяин. Подобрала по дороге сук потолще, сухой, увесистый, не бог весть какое оружие, а всё веселее с палкой, чем с голыми руками. Ваньку хотела оставить в гнезде, велела знаком сидеть, да куда там. Увязался следом, держась за подол сорочки, ступая мягко и бесшумно, как умеют одни только лесные да битые жизнью дети.

Лаз был узкий, пришлось пригнуться. Изнутри пахнуло сухим застоявшимся духом, землёй и старым зверем. Я замерла на пороге, послушала. Тихо. Бросила внутрь камешек, подождала. Никто не рыкнул, не шевельнулся. Тогда я сунулась внутрь, держа палку наготове.

Пещера оказалась невелика, шагов десять в глубину, но сухая, с песчаным полом и высоким сводом, под которым можно было встать в полный рост. В дальнем углу белели обглоданные кости да валялся клок свалявшейся шерсти. Жил тут прежде кто-то, зверь немалый, но, видать, давно съехал. Может, сгинул, может, перебрался на другие квартиры. Я порадовалась, что разминулись. Подумала мельком, что хозяин может однажды и вернуться, не обрадовавшись постояльцам, но решила тревожиться об этом, когда придёт время. Тревог на сегодня хватало и без того.

Зато стены. Настоящие каменные стены, сухой пол, один узкий вход, который на ночь можно заложить. После открытого навеса это были царские палаты.

— Ну, Ванька, — сказала я, — принимай хоромы. Тут и будем жить.

Первым делом я нас напоила и про запас набрала воды в рот, в сотый раз пожалев, что нет хоть какого худого горшка. У того же ручья, в сырой кромке, приметила знакомые плоские листья. Рогоз, наш палочник-камыш. Я обрадовалась ему, как родне. Корневища у рогоза толстые, крахмалистые, сытные, про это я и в детстве знала, и в голодные годы едала, и в том самом телефоне после видела. Накопала их руками, ободрала пальцы о землю и камни, отмыла в ручье. Сырые они вязкие, не сахар, но в брюхо ложатся. Мы сгрызли по корневищу, я и Ванька, сидя на пороге нового дома, и впервые со вчерашнего дня у меня внутри потеплело не от чувств, а от еды. Малость, а всё же.