Книга Баба Нюра против каменного века, страница 10 – Женечка Тимошкина

Жить ему оставалось, по всему, недолго. Но я за свой век столько выходила тех, кому жить не оставалось, что рука сама потянулась. Взяла его, шипящего и кусачего, бережно, в горсть, сунула за пазуху, к теплу, к сердцу. Он было рванулся, оцарапал, потом притих, почуяв тепло, и замер, мелко дрожа.

В пещеру я вернулась с прибытком: чёрный заморыш за пазухой и охапка дельного сухого дерева под мышкой, того самого, что выломала по дороге из нутра давно стоящей мёртвой ели, сухого, звонкого, какого мне вчера так не хватало. Ванька проснулся, сел, ощетинился было на чужой запах, а как увидел котёнка, замер. Глаза круглые. Он, верно, и не знал, что бывают такие маленькие звери, которых не надо бояться. Протянул было палец, котёнок зашипел, мальчишка отдёрнул руку и вдруг засмеялся. Коротко, сипло, будто сам испугался этого звука. Впервые я услышала, как он смеётся. Двое найдёнышей разглядывали друг друга, битый мальчишка и битый котёнок, а я смотрела на них и отвернулась, чтоб не показать, как защипало в глазах.

Но рассиживаться было некогда. Теперь у меня на руках было уже двое стылых, малых и беспомощных, и огонь стал нужен не просто, а позарез. Я вытряхнула из-за пазухи высохший за ночь трут, разложила добытое сухое дерево и принялась за дело сызнова, наученная вчерашним.

И на этот раз дерево было правильное. Звенящее. Сухое до самой сердцевины. Я выбрала дощечку, прорезала острым камнем рядом с ямкой щёлку, чтоб уголёк было куда падать, подложила сухой бересты. Накинула тетиву, уперла сверло, прижала сверху камнем и повела лучком, ровно, не частя, всем телом, как качают воду, без конца, забыв про сорванные ладони.

Запахло горелым. В ямке зачернело, задымило, гуще вчерашнего, сильнее. Я не дала себе обрадоваться, не сбавила, гнала и гнала лучок, пока дым не повалил столбом. Тогда остановилась, бережно отвела сверло. В щёлке, на бересте, лежала крохотная чёрная горошина и тлела. Уголёк. Живой огненный уголёк, добытый мной из мёртвого дерева своими руками.

Я переложила его, не дыша, в приготовленное гнездо из сухой травы и пуха, свернула в горсть и стала дуть. Тихо, ровно, снизу. Гнездо задымило, потеплело в ладонях, дым повалил в лицо, ел глаза, а я дула и шептала, как маленькому: ну, давай, родимый, давай, ну. И оно вспыхнуло. Полыхнуло жёлтым, обожгло пальцы, я едва успела сунуть пылающий комок под шалашик из бересты и щепы.

Огонь занялся.

Я сидела на корточках у первого своего огня и ревела в три ручья, как девчонка, чего за собой не помнила лет шестьдесят. Слёзы текли, а я их не утирала, занята была: подкладывала, нянчила слабое пламя, растила его, как растят всё живое. Огонь рос. Лизал щепу, брался за веточки потолще, выпускал в каменный свод первый ласковый дым. По стенам пещеры заплясал тёплый рыжий свет, и впервые наше холодное логово стало похоже на жильё.

Ванька подобрался ближе, заворожённый, и тянул к теплу синие ладошки. Из-за пазухи у меня высунул чёрную мордочку котёнок, повёл носом на дым и тепло. Я усадила обоих поближе к огню, накрыла халатом, а сама села рядом, грея руки, в которые наконец вернулась добытая из дерева жизнь.

Котёнок выполз ко мне на колени, потянулся к огню чёрным носом, к самому дыму, и зажмурился от удовольствия.

— Дымок, — сказала я, погладив его по тощей чёрной спинке. — Будешь Дымок. На дым вон как потянулся, чертёнок. Ну, живи теперь, Дымок. Втроём-то оно сподручнее.