Книга Кайкейи, страница 87 – Вайшнави Патель

Ко дню яджны уже никто из нас не мог сдерживать досаду. Дашаратх обещал нам после этого огромный пир, но награда казалась такой далекой, когда служанки будили нас до рассвета, чтобы умыться.

— Мудрецу Ришьясринге лучше поторопиться, – проворчала Сумитра, когда мы начали одеваться. Ее обычно солнечное настроение совсем угасло при мысли о том, что придворный мудрец может и задержаться.

— Я готова съесть всех животных, которых они принесут в жертву, – добавила Каушалья, натягивая новое платье с излишней силой.

Из моей груди в ответ вырвался стон.

— А я готова съесть самого мудреца Ришьясрингу.

Они обе уставились на меня, и я подумала, что хватила через край, но тут же по комнате раскатилось эхо хохота.

— Маловато на нем мяса, – пошутила Сумитра.

— Ну, у него есть рога и маленький хвостик. Возможно, он похож по вкусу на козлятину, – проговорила Каушалья удивительно ровным голосом, не вязавшимся с такой нелепицей. Среди придворных было известно, что мать Ришьясринги была апсарой – духом-танцовщицей при дворе богов, на которого было наложено проклятие – жить в образе оленя. Боги любили напоминать апсарам, где их место, чтобы те не слишком гордились своей красотой. Брахма и Ахалью создал для того, чтобы принизить апсар.

Ришьясринга, рожденный от отца-человека и божественной оленихи, стал знаменитым мудрецом, хотя чем-то походил на свою мать.

— Еще несколько часов. Вот солнце сядет, и можно будет поесть.

Мой желудок заурчал в знак согласия.

— Знаете, чего я хочу? – спросила Сумитра. – Кхира. Я хочу кхира.

Я изобразила звук рвоты.

— Терпеть не могу кхир. Даже такая голодная, как сейчас, я, пожалуй, не стала бы его есть. Он такой… комковатый.

Каушалья потрепала меня по плечу.

— Если ты готова съесть мудреца Ришьясрингу, то и кхир съешь.

— Я бы так уверенно не утверждала, – возразила я. – Но на празднике будет много других десертов. Гулаб джамун – вот их я хоть сотню съела бы.

Удивительно вкусное жареное тесто, пропитанное сахарным сиропом со вкусом розы, было моим любимым десертом, сколько я себя помнила.

— Только если и для меня найдется сотня, – сказала Каушалья. – Иначе я устрою с тобой драку за них.

Я рассмеялась.

— Проиграешь.

— Я проиграю? – переспросила Каушалья. Голос у нее был холодный, и я снова забеспокоилась, не слишком ли у меня от голода развязался язык. Но тут Каушалья захихикала. Голод сделал из нас всех истеричек. Одевались мы с трудом. Когда наши служанки вошли в комнаты, солнце едва поднялось над горизонтом. Их ловкие пальцы расстегивали и заново расправляли наши одежды, надевали украшения.

Аша тайком принесла нам всем по маленькому персику, и, несмотря на то что нам не полагалось есть до самого пира, мы проглотили их так, словно это было самое вкусное блюдо во всем царстве.

— Только еще больше есть захотелось, – простонала я и, пока никто не видел, быстро слизнула с пальца капельку сока.

Аша лишь усмехнулась.

— Не за что.

Она держалась со мной гораздо фамильярнее, чем обычно позволяют себе слуги. Она стала мне подругой, и толстый витой шнур между нами это доказывал.

Внезапная печаль пронзила меня: ее повадки напомнили мне о Юдхаджите. Я очень скучала по нему. Он был неправ, когда отослал меня из дома, даже если и оказался прав по поводу моей жизни в Айодхье. Я могла бы переступить через свою гордость и извиниться – ради возможности вернуть брата. Но дверь была закрыта, связь разорвана.