Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 30 – Ольга Вереск

— Вижу, — он усмехается, отводя руку от моей ладони.

Он держит ее за угол. Мне страшно дернуть: надорвется. От этого простого страха становится стыдно. Взрослая, двадцать лет, стою и прошу вернуть бумажку.

— Поцелуй меня, — говорит Данила.

Я втягиваю воздух и давлюсь им. Библиотекарша переворачивает страницу, шелест режет по ушам. Данила ждет. Большим пальцем поглаживает край снимка, а смотрит мне в рот.

Жар бьет в лицо, под блузкой мгновенно мокнет спина. Он заметил. Запомнил, как я обернулась. Хочется содрать с себя его довольный взгляд.

Между ног тепло без спроса. Колени слабеют. Смотрю на его рот и вспоминаю, как вчера на кухне губы оказались в трёх сантиметрах. Губы сами чуть приоткрываются. Ненавижу их за это.

Под тонкой блузкой соски твердеют от взгляда, не от холода библиотеки. Если наклонится — почувствует. Если поцелует — не знаю, оттолкну ли сразу.

— Не делай этого.

— Чего?

Он наклоняется ближе. Я вижу маленький шрам над бровью, помню, как он появился. Данила держит фотографию возле моего плеча. Тянусь к ней, оказываюсь почти вплотную, и он резко отстраняется.

Его дыхание касается щеки. Пахнет жвачкой и им. Живот сжимается сладко и мерзко сразу. Ещё секунда — и я бы коснулась его рта сама. Он отступает раньше, чем я успеваю себя остановить.

— Передумал. Не заслужила.

Прячет снимок в нагрудный карман.

— Я не собиралась тебя целовать.

Вру. Тело собиралось. Спина мокрая, во рту сухо, пульс бьёт в горле.

Он улыбается. Со стороны все выглядело так, как ему нужно.

— В четыре, Семенова.

Проходит мимо библиотекарши, придерживает ей дверь. Она благодарит. Я стою с двумя книгами в руках и не могу произнести ни слова.

На первой паре Лена подсовывает мне половину булочки.

— Попробуй хоть кусочек, — просит Лена, прижав локтем шуршащий пакет.

— Не лезет, — шепчу, но беру булочку: её растерянный взгляд трудно выдержать.

Отламываю кусочек. Во рту сухо, проглотить удается только с водой. Рассказываю про фотографию, тихо, пока преподаватель подключает проектор.

Не рассказываю, что хотела наклониться. Что до сих пор чувствую его взгляд на губах.

— После пары заберём, — Лена тянется к телефону, сердито сдвинув брови.

— Он ушёл. И не потому не отдаёт, что забыл. — Я придерживаю её руку. От этих слов становится ещё стыднее.

Она замолкает. Потом придвигается ближе, прижимается плечом к моему. Я чуть не плачу от этого неловкого, осторожного движения.

На семинаре мы с Леной отвечаем вдвоем. Она переключает слайды, я объясняю расчет. Первые две минуты все идет нормально. Потом в заднем ряду звякает ложка о стакан.

Я сбиваюсь на середине числа.

Снова звенят монеты. Смотрю на формулу, не оборачиваясь. Затылок горит. Знаю каждую букву, а объяснить не могу.

Колени дрожат. Под юбкой холодно и слишком голо после библиотеки, будто все видят, что он смотрел мне в рот.

— Продолжайте, Семенова, — говорит преподаватель.

Лена касается моего локтя.

— Дисперсия, — подсказывает едва слышно.

Я повторяю за ней. В заднем ряду кто-то шепчет: «Сахар не положили».

— Кто сейчас разговаривал? — преподаватель встает.

Тишина. Он проходит к последним столам. Я опускаю взгляд на свои записи. Хочется дождаться звонка, выйти и никогда больше не стоять перед ними.

— Виктория, продолжайте. Я слушаю.