Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 12 – Ольга Вереск

— Отнесёшь за меня.

— Проверить помогу. Сдашь сам.

Пальцы разжимает так, что край листа щёлкает меня по костяшке. Глупо жжёт.

Мы в одном корпусе, я это знаю и всё равно почти там не появляюсь. Выходит, Макс её видел. Не я. Представляю это чёрное платье в том коридоре — кто смотрит, куда смотрит, и как смотрел бы я сам, если бы не строил из себя труп после больницы. Злость приходит вместе с стояком. Одно другое не отменяет.

— Стипендиатка? Поздравляю. Далеко пойдёшь.

— Спасибо.

Слышит издёвку. Не подхватывает. Даже бровью не ведёт. От этого злее, чем если бы огрызнулась.

— Декан любит такие истории, — говорю уже тише, потому что сам слышу, какая это дрянь. — Девочка без связей, зато с желанием учиться. Наверняка тебя уже ставят всем в пример.

— Тебя тоже ставят. Только другой стороной.

Смеюсь коротко, зло. Тянется за расписанием. Не отдаю, прячу в ладонь, как в гараже ключи.

— Знаешь, сколько там людей, которые со мной здороваются раньше, чем с преподавателем?

— Знаю, — отвечает. — Это не помогает тебе сдать статистику.

— Я сейчас не о статистике.

Рука замирает. Поняла: разговор вышел из комнаты.

— Универ не трогай. Данила, не надо туда это тащить.

Тихо. Почти просит.

Голос садится — и снова тянет вниз. Когда просит, хочется наоборот. За волосы. Сказать, что универ давно не про пары. Поцелуй сейчас был бы наказанием нам обоим.

Складываю расписание в карман. Следит за руками, свою убирает. Больше не тянется.

В половине седьмого у неё звонок.

Глядит на экран, берёт на ходу, дверь прикрывает. Из коридора: «Выпила? Не вставай, я скоро». Таким голосом мне сегодня не ответила.

Мягким. Тёплым. От которого стояк забывает про месть. Сижу, слушаю, как говорит с кем-то другим, и хочу этот голос обратно. Вернуть в комнату. Поставить на колени у стола — не из нежности. Из злости. Два года была в голове, теперь живая, с грудью под чёрным платьем и ртом, который я всё равно хочу.

У сумки молния. Между тетрадями краешек фотографии. Вытаскиваю.

Две секунды не понимаю, что в руках.

Мы. Ещё мелкие. Моя рука у неё на плечах, нос обгорел, гаражи сзади. На обороте мой почерк.

«Дикий цветочек, не вздумай исчезнуть».

В коридоре скрип. Кладу на стол — поздно, видит.

— Не трогай.

Быстро. Тянется. Накрываю ладонью.

Наклоняется. Грудь почти накрывает руку. Тепло. Шевельни пальцами вверх — коснёшься. Не шевелю. Стояк отвечает сам, глупо, по-пацански: детский снимок и взрослые сиськи над рукой в одной секунде.

— Это что, часть методики? Напомнить, как дружили, чтоб я вёл себя хорошо?

— Я взяла его для себя.

Рука тянется и стопорится.

— Зачем?

— Хотела понять, осталось ли от тебя хоть что-нибудь.

Под рёбрами нож. Скалюсь, губы почти не слушаются. Смотрит на эту улыбку — пальцы белеют.

Рот. Ударить и поцеловать в одну мысль. Показать, что осталось не только память. Что стоит на неё сейчас, после всего. Что платье всё равно хочется задрать.

— Осталось. Память, например.

— Тогда вспомни, почему я вызвала скорую.

В ушах гул. Слышу, как втягивает воздух, как ноготь по столу. Остальное проваливается.

— Не надо.

— Ты потерял сознание. Я испугалась, Данила. Мне казалось, ты умираешь.

— Я сказал, хватит, блядь.

Молчит. Убираю руку. Забирает снимок, прячет аккуратно, будто чинит.

Хочу спросить про сообщения. Про деньги, которые ей якобы обещали. Про то, как страх можно назвать историей. Рот открыть — и придётся слушать ответ. Здесь. В своей комнате, где и без неё иногда нечем дышать.