Книга Искатель, 2012 №1, страница 59 – Александр Юдин, Евгений Константинов, Владимир Гусев, и др.

Повернулся — и застыл от ужаса, не в силах произнести ни слова.

Полузасыпанный камнями, передо мной лежал челорек. В тяжелых ботинках, в сером кителе, в шапке, напоминающей обвисшую от гнили шляпку гриба. Форма сохранилась на удивление хорошо, а вот лицу не повезло — его не было. Ну не назовешь же лицом череп, обтянутый бурой, в черную крапинку кожей.

Это был матрос кригсмарин — германского военно-морского флота, любимого детища кайзера Вильгельма II.

Jawohl, meine Kaiser!

— А было так.

Козлов приосанился. Ему нравилось быть в центре внимания. Хотя здесь, в центре Аталантики, когда ветер устойчив, авторулевой исправен, работа с парусами необременительна, это было совсем не трудно.

— Не томи, — пришпорил рассказчика Федор.

Было жарко. Весь экипаж «Золушки» собрался в кокпите — кто с банкой пива, кто с соком. Джон курил. Дым от сигары уносил бриз, так что и вонюче не было. Лепота!

— Дорада! — воскликнула Мила, и все тут же забыли про Петьку.

Большая золотистая рыба скользила рядом с яхтой. Казалось, еще чуть-чуть, и ее спинной плавник появится на поверхности и пойдет резать волны, как нож масло. Но это только казалось. Вода была такая прозрачная, что определить глубину, на которой плыла дорада, было невозможно.

— Подстрелить бы, — мечтательно произнес Полуяров-младший, но и не подумал метнуться в каюту за подводным ружьем. Скорость — раз, высота борта — два, преломление — три. Ни прицелиться толком, ни тем более попасть. Разве что из пулемета порешить, но пулемета, как и любого другого огнестрельного оружия, на борту «Золушки» не было. Согласно международному морскому праву — низззя.

— Ну, дорада, что с того? — обиженно буркнул Петька.

Мы дружно игнорировали вопрос Козлова, и тогда он демонстративно отвернулся и забормотал-запел свою любимой песенку, которой успел извести нас до крайней степени: «Белый парус надежды, черный парус беды...» Дескать, видал я вас, ихтиологов.

Рыба лениво отвалила в сторону, и мы повернулись к Пете. Надо уважить человека.

Вообще, обидчивым Петька не был. Настолько, что даже подшучивать над ним было неинтересно. Только Федор по старой дружбе регулярно в этом упражнялся.

Петьку он знал со школы. И с тех пор относился к нему со снисходительностью, какую испытывает всякий убежденный троечник к продвинутому «ботанику». Они сидели за одной партой, и Петька исправно поставлял соседу тетради для списывания, получая взамен защиту от других троечников, тоже претендовавших на его знания.

В институт Козлов поступил легко, учился без проблем, а потом также без проблем нашел себе место в Департаменте природопользования и охраны окружающей среды города Москвы. С точки зрения руководства, он был идеальным чиновником: трудолюбивым, исполнительным, но самым привлекательным его качеством было отсутствие карьерных устремлений на фоне абсолютной неспособности к интригам.

Коллеги, и прежде всего руководство Департамента, очень удивились бы, узнай они, что вне служебных стен этот флегматичный увалень ведет очень даже активный образ жизни.

Потому что страсть подчас меняет людей до неузнаваемости!

Петр Козлов был кладоискателем. Начало увлечению было положено еще в детстве. Шарясь с другими дворовыми мальчишками по старому дому, выселенному и ожидающему сноса, он нашел свое первое сокровище. Вылезая в окно, наступил на подоконник — и тот треснул; приставил вторую ногу — и тот рассыпался в труху. Глядь, а под подоконником ниша. А в нише ридикюль. А в ридикюле лорнет из серебра и слоновой кости, десять позеленевших пуговиц с двуглавым орлом и стопочка купюр на сумму, на которую во времена Николая II можно было безбедно прожить в Первопрестольной года два, ну, или на месячишко скатать в какой-нибудь Биарриц — Европу посмотреть и себя показать.