Книга Искатель, 2012 №1, страница 100 – Александр Юдин, Евгений Константинов, Владимир Гусев, и др.

— Я хотел заплатить тебе, Евгений. Позвонить и договориться о цене. Ты не понимаешь, насколько этот полтинник важен для меня! Но я все расскажу, только сначала развяжи меня.

— Да-да, развяжу. Но ты хотел рассказать, кто и как ограбил сейф...

— Я ограбил.

— И каким же образом?

— С помощью кузнеца, Евгений, при помощи серебряного кузнеца. Точно такого же полтинника, что ты держишь сейчас в руках.

— Что ты несешь, Эмерсон? Крыша поехала, да?

— Да постой ты! Никто никогда не сможет догадаться, как был вскрыт сейф в нашем банке. Но я расскажу тебе, как все было, и потом мы вместе сможем сделать большие бабки! Только нужны полтинники. Точно такие, как твой и мой.

— При чем здесь полтинники?

— Помнишь, я говорил про своего батяню, который горбатился шахтером на Шпицбергене? Так вот, он нашел там в старом заброшенном доме коробку с десятью серебряными монетами — такими же вот полтинниками — и с маленькой бутылочкой, наполненной белой жидкостью. Он думал, что это средство для чистки монет... Когда батяня вернулся в Москву и через год развелся с моей матерью, здорово запил. Алкоголиком стал. В конце концов начал полтинники по одному продавать, благо они были все одинаковые — не так жалко. Потом, когда их всего четыре осталось, решил, чтобы придать товарный вид, почистить той самой жидкостью из бутылки. — Эриксон тяжело вздохнул, поерзал на стуле и продолжил рассказ: — Так вот. Смочил он той жидкостью ватку и начал один полтинник натирать. И тут... Только ты, Евгений, не смейся, а постарайся поверить. Я батяне сам сначала не поверил — думал, это бред сумасшедшего. Он ведь в психушку попал, с диагнозом что-то типа: «Белая горячка с позывами к самоувечью». Трех пальцев лишился на правой руке. Большого, указательного и среднего. Тех, которыми держал вату, смоченную белой жидкостью.

— Она что, кислотой оказалась? — спросил Стогов.

— Если бы кислотой, — невесело усмехнулся Эриксон. — Тогда батяня, глядишь, и не свихнулся бы. Ты развяжешь меня, в конце концов, или нет?

— Успеется. Давай, ври дальше, что там с твоим батяней приключилось.

— Ну-ну. Я тоже сначала не верил. А потом, когда его похоронили — батя после очередного припадка умудрился себе о стену голову разбить, — я проверил этот фокус и сам чуть не сдвинулся. Короче, как только батяня монету начал тереть, она вдруг стала очень мягкой, словно пластилин, и все серебро как бы сконцентрировалось в кузнеце с его молотом. Этот серебряный кузнец, как заводной механический солдатик стал своим молотом размахивать и батянины пальцы крушить... Ну что ты, Евгений, скалишься? Не хочешь верить — не верь. Но батяня мой ничего не смог сделать — оцепенение на него нашло какое-то. Только потом орать начал, когда серебряный кузнец, три пальца его уничтожил и, становясь при этом все меньше и меньше, словно бы растаял, не оставив никаких следов.

Батяня то ли от боли, но, скорее всего, от увиденного, свихнулся и до конца своих дней в больнице пролежал. А совсем незадолго до смерти рассказал мне эту историю. Я, естественно, ему не поверил, но когда он умер и я, как единственный наследник, разбирался в его вещах, нашел вот эту самую коробочку с тремя полтинниками и бутылочкой.

Видишь дырку с края стола? Так вот, ее один из этих кузнецов сделал. Я решил на полтинник жидкостью капнуть и, на мое счастье, не капнул на себя. А не то дыра была бы во мне. На другие монеты жидкость действует как обычная кислота, только портит — я пробовал.