Книга Искатель, 2012 №6, страница 58 – Владимир Лебедев, Песах Амнуэль, Татьяна Косова, и др.

— Если телефонная линия у него купленая, — назидательно произнес Мирон, — то номер не меняется, сколько бы раз хозяин ни переезжал с места на место.

Он набрал три цифры и, помолчав, быстро произнес на иврите несколько слов. «Совсем без акцента», — подумал Карпухин и хмыкнул: интересно, как он, вовсе не зная языка, мог бы определить акцент. Просто ему показалось, что Мирон говорил на иврите так, как он, Карпухин, не сможет никогда в жизни. Да и надо ли ему?

— Во-о-от, — протянул Мирон, записав номер на бумаге и положив трубку. — Сам звонить будешь или...

— Сам, — сказал Карпухин. — Только не сейчас. Позже.

— А может, они рано ложатся? — запротестовал неугомонный Мирон, но на помощь Карпухину неожиданно пришла тетя Роза.

— Мирончик, — сказала она. — Здесь даже маленькие дети раньше десяти спать не идут.

Карпухин сел за телефон, когда все угомонились и даже из спальни хозяев перестали доноситься громкие голоса — Роза доказывала мужу, что гостей непременно надо повезти в Назарет и Вифлеем, эти цитадели христианства, а Мирон сердито объяснял, что именно в этих цитаделях сейчас делать нечего, потому что они стали оплотами мусульманского экстремизма, а не христианского смирения, и если она не хочет, чтобы ее сестра оказалась в неприятной ситуации...

Наконец затихли.

— Ты собираешься спать, Саша? — спросила Руфь, выглянув из комнаты.

— Да, — ответил он и поднял трубку.

«Гинзбург — ночная птица, — сказал ему в Москве Яков Аскольдович. — На работу он не приезжал раньше полудня, но зато и не уходил раньше двух-трех ночи. Говорил: «Когда же думать, если не по ночам?» Я не знаю, конечно, изменились ли его привычки на Земле обетованной...»

Карпухин уже знал, что происходит с привычным укладом жизни, когда переезжаешь в незнакомую страну, где совершенно другой климат, другие люди, другой язык, другая реальность, и ты тоже вынужден стать другим настолько, что старых знакомых не узнаешь, а о старом месте работы забываешь так прочно, что, если тебе звонят в двенадцатом часу и напоминают о...

— Слушаю! — произнес бодрый голос после второго гудка.

— Добрый вечер, — сказал Карпухин. — Прошу прощения за поздний звонок, но, если я говорю с Михаилом Яновичем Гинзбургом...

— То должны знать, что я не ложусь раньше полуночи, — подхватил голос, в котором Карпухину все-таки почудилась усталость, может, даже не физическая, а усталость души, или это ему только показалось?

— Да, — помедлив, сказал Карпухин, — я, собственно, хотел передать вам привет от Анатолия Аскольдовича...

Почудилось ему или на самом деле человек, державший у уха трубку и находившийся на расстоянии трех десятков километров от Карпухина, коротко вздохнул и замер в нетерпеливом ожидании?

— Вы меня слышите? — спросил он, потому что долгую минуту в трубке молчали, и даже дыхания слышно не было.

— Слышу, конечно, — тихо сказал Гинзбург. — Спасибо. Как он там? Вы... Вы с ним знакомы или...

Конечно, он хотел спросить, работаем ли мы вместе, но не знал, удобно ли задавать такой вопрос.

— Нормально, — сказал Карпухин. — У академика Карелина все в порядке.

Академиком РАН Карелин стал совсем недавно — во время весенней сессии, прошел с небольшим перевесом, вполне мог и проиграть, космонавтика нынче среди академиков не то чтобы не в чести, но и не среди очевидных приоритетов. Подробностей избрания Карпухин не знал, но считал не лишним упомянуть имя Карелина с отныне положенными ему регалиями.