Книга Рука на Стекле, страница 47 – Джон Гришем

На поляне повисла абсолютная, ватная тишина, в которой слышно было только то, как мох впитывает утреннюю влагу.

— Я стояла и смотрела, как она медленно закрывает глаза, — добавила Марта, глядя сквозь свои руки. — Будто засыпает. И начала считать секунды. Один, два, три... Досчитала до двадцати. Она так и не открыла глаза. Тогда я ушла, набрала воды, вернулась и села пить. И с тех пор пью только так. Потому что если сделаю четвёртый глоток, мне придётся вслух сказать о том, что случилось.

Мэтью медленно повернулся к ней. Его лицо было пустым, выскобленным, как дно чайника, из которого вылили последний кипяток.

— Ты видела, — констатировал он.

— Видела.

— Когда ты стояла в трёх шагах, она ещё была жива.

Марта не отвела взгляда.

— Да.

— И ты ушла.

— Да.

Он долго молчал, переводя взгляд с её лица на свои обожжённые руки, на остывающий чайник. Металл тихо щёлкнул, остывая.

— Я ставил чайник, — вдруг сказал Мэтью. — Она ответила: «Я сейчас». Я сказал: «Подожди». Она ушла, а я налил воду и остался ждать. Не пошёл за ней.

— Я знаю, — кивнула Марта.

— Ты знала всё это время. Знала, что я не пошёл, и знала почему. Потому что ты сама не подошла. Три шага. Мы оба не сделали эти три шага из-за своих чёртовых чайников и счётов.

Марта закрыла глаза, а когда открыла, в них не было ни слёз, ни оправданий.

— Да.

Лиз резко вскочила, и кружка глухо упала.

— Вы оба видели и молчали сто семнадцать дней! — её голос был тяжёлым и ровным. — Сидели у этого пня, пили чай, считали кружки, шили. А она лежала у ручья с разбитой головой!

— Я не знала, что она мертва, — тихо ответила Марта. — Может, потеряла сознание. Может, очнулась и ушла. Я не хотела знать, поэтому не подошла проверить.

Сандра стояла не двигаясь, глядя на пустую кружку Марты. Внутри у неё что-то тяжёлое и слежавшееся сдвинулось с места, открывая горячий, тёмный нарыв. Она ведь делала то же самое. Считала кружки, дни, секунды, лишь бы не слышать тишину, в которой её собственный сын не закричал, когда ей нужно было подойти. Всего три шага. Она считала вместо того, чтобы жить, пряталась за рутиной, как Марта и Мэтью.

— Ребёнок, — вдруг произнесла Анна.

Все обернулись. Анна сидела у пня, глядя на свои руки и иглу, лежащую на дереве.

— Он не был моим сыном, — хрипло выговорила Сандра, впервые за три года не пытаясь защититься.

— Я знаю, — ответила Анна.

— Он не был К.

— И это я знаю.

— Тогда кто?

Анна подняла голову, обводя взглядом каждого из них, задержавшись на пустой кружке с буквой «К».

— Он был тем, за что мы держимся, — сказала она. — Ты не отпускаешь сына. Мэтью — её. Я три года не произносила ни слова, боясь, что голос выдаст меня. Лиз не уходит, потому что не знает, куда идти. Марта считает, чтобы не слышать себя.

Она взяла иглу и бросила её обратно на пень. Металл сухо щёлкнул о дерево.

— Он пришёл, чтобы мы вспомнили. И не ожил, чтобы мы не смогли забыть.

На поляне повисла прозрачная, звенящая тишина. Мэтью долго смотрел на остывшие кружки, потом подошёл к пню и взял иглу. Холодный, тонкий металл колол пальцы. Он не стал вдевать нитку, а просто шагнул к краю поляны, туда, где мох переходил в гравий и где с того самого дня ничего не начиналось. Опустившись на корточки, он с силой вогнал иглу в землю по самую рукоятку. Та вошла беззвучно и осталась торчать тонким, прямым указателем вниз, в то, что было скрыто под почвой. Выпрямившись, Мэтью посмотрел на остывающую плиту.