Книга Рука на Стекле, страница 44 – Джон Гришем

За стеклом К. встала. Поставила кружку на пень. Тот же пень. Те же кружки. Она взяла другую. Налила. Поставила рядом. И отступила.

На её место вышел ребёнок.

Босой. Куртка мешком. Грязь на ступнях спеклась коркой. Красная нитка на запястье. Три витка. Узел. Он подошёл к стеклу. Остановился. Посмотрел на них. На Сандру. На Мэтью. На Лиз, которая всё ещё держала чужое запястье. На Анну, которая прижимала ладонь к груди. На Марту, которая считала чужие числа.

Поднял руку. Приложил ладонь к стеклу. Изнутри.

Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Те самые отпечатки. Те, что Сандра находила на брезенте палатки К. Те, что Мэтью стирал рукой, грубо, быстро. Те, что появлялись каждое утро и исчезали к полудню. Он всегда был там. По ту сторону. Всегда.

Сандра сделала шаг. Потом второй. Подошла к стеклу. Остановилась перед отпечатком ребёнка. Маленькая ладонь. Пальцы прижаты. Она подняла руку. Положила свою ладонь на стекло. Снаружи. Рядом с его. Не накрыла. Легла рядом. Большая и маленькая. Пять пальцев и пять пальцев.

Стекло было тёплым. Под её ладонью. Живое тепло. Не от солнца. Не от костра за стеклом. От него. От его руки, которая была там, с другой стороны, и грела поверхность изнутри.

И трещина.

Тонкая. Едва заметная. От её пальцев. Вверх. К небу. Как корень, который пробивает асфальт. Неумолимо. Сандра видела её. Видела, как она растёт. Миллиметр за миллиметром. Как трещина на ободке тринадцатой кружки. Как трещина на кружке К. Та же. Той же формы. Той же глубины.

— Я помню, — сказала она. Тихо. Не ему. Не себе. Просто сказала. В стекло. В тёплую гладкость. В маленькую ладонь по ту сторону. — Я помню твои пальцы. Как они сжимали мою руку. Как ты не хотел отпускать. Я помню.

Мэтью встал. Штанины были сухими. Он подошёл к стеклу. К тому месту, где стояла К. Где она смотрела на него. Где её губы всё ещё держали форму слов. «Пей, пока тёплый.» Он приложил ладонь. К отпечатку её руки. К тому месту, где она касалась стекла изнутри.

Пальцы легли точно. Как будто ждали. Каждый палец в свою выемку. Пятка в пятку. Кожа к стеклу. Стекло к коже. И между ними — ничего. И всё.

— Ты здесь, — сказал он. Голос был чужим. Тихим. Не его. — Ты всегда была здесь. А я ставил чайник. Я ставил его и говорил себе, что ты вернёшься. Что ты войдёшь, и я скажу «пей, пока тёплый», и ты сядешь, и всё будет как раньше. А ты была здесь. За стеклом. Смотрела. Ждала. А я не шёл.

К. за стеклом прижала ладонь плотнее. Пальцы расставились шире. Мэтью видел. Видел её руку. Её кожу. Трещинки на костяшках. Родинку у основания большого пальца. Ту самую. Которую он целовал. Которую помнил. Которую забыл. Которую не забыл.

Сандра смотрела на трещину. Она росла. Протягивалась вверх. Ветвилась. Одна становилась двумя. Две — тремя. Тонкие. Паутинные. Но настоящие.

— Она растёт, — сказал Мэтью.

— Я вижу, — сказала Сандра.

— Что будет, когда дорастёт?

Сандра не ответила. Смотрела на ребёнка за стеклом. Он не уходил. Стоял. Ладонь на стекле. Смотрел на неё. Не мигал. Не шевелился. Просто был.

Лиз подошла. Встала рядом. Посмотрела на стекло. На К. На огонь. На траву, которая была зелёной. На свет, который был тёплым. На всё, чего у них не было. Серое. Мёртвое. А там — живое.

— Как пройти? — спросила она. Не у кого. У стекла. У К. У себя.